Взяв такси, он успел на поезд 6.20. Еще одно письмо от Скаддера ждало его на кожаном подносе в передней. Он сразу узнал и почерк, и «Мистер Холл» вместо «Эсквайр», и криво наклеенные марки. Он был испуган и возмущен, но все же не так, как утром, ибо если наука от него отступилась, сам он от себя не отступился. В конце концов, разве настоящий Ад не лучше искусственного Рая? Он не жалел о том, что остался глух к манипуляциям мистера Ласкера Джонса. Морис сунул письмо в карман сюртука, где оно лежало нечитанное, пока он играл в карты и слушал, как распекают шофера; никто не знает, куда катится прислуга. Он предположил, что слуги состоят из той же плоти и крови, что и они сами, но тетушка громко возразила: «Ну уж нет». Перед сном он поцеловал мать и Китти, не опасаясь осквернить их, и все, что было сделано и сказано, вновь стало незначительным. Безо всякого ощущения измены он запер дверь на ключ и минут пять вглядывался в ночь предместья. Слышно было сову, звон далекого трамвая и собственное сердце, звучавшее громче, чем первые два. Письмо оказалось невыносимо длинным. Кровь забилась по всему телу, когда он разворачивал его, но голова его оставалась холодна, и ему удалось прочесть письмо как целое, а не просто фразу за фразой.

«Мистер Холл, мистер Борениус только что говорил со мной. Сэр, вы обошлись со мной несправедливо. Я отплываю на будущей неделе на пароходе «Норманния». Я писал вам, что уезжаю, это несправедливо, что вы мне так и не написали. Я происхожу из уважаемой семьи, я не думаю, что это справедливо обращаться со мной как с собакой. Мой отец уважаемый торговец. Я собираюсь открыть свою торговлю в Аргентине. Вы говорите: «Алек, ты замечательный парень», но не пишете. Я все знаю о вас и о мистере Дареме. Почему вы говорите «зови меня Морис», а потом обращаетесь со мной так несправедливо? Мистер Холл, во вторник я еду в Лондон. Если вы не хотите меня в своем доме, тогда скажите где в Лондоне? Вам лучше со мной увидеться — я могу сделать так что вы пожалеете. Сэр, ничего примечательного не произошло с тех пор как вы покинули Пендж. С крикетом кажется покончено, с некоторых старых деревьев начала падать листва, хотя рановато. Правда, что мистер Борениус говорил с вами об известных нам девушках? Я могу вести себя грубовато, это естество многих мужчин, но вы не должны обращаться со мной как с собакой. Это было до вашего приезда. Это естественно хотеть девушку, нельзя идти против людской природы. Мистер Борениус узнал про этих девушек от тех, кто готовится вместе со мной к конфирмации. Он только что говорил со мной. Раньше мне не приходилось быть с джентльменом, как с вами. Вы рассердились, что я разбудил вас так рано? Сэр, вы сами виноваты, надо было подумать обо мне. У меня была работа, я был слуга мистера Дарема, не ваш. Я вам не слуга. Я не позволю, чтобы вы обращались со мной как со своим слугой, и мне наплевать, если об этом узнают все. Я проявляю уважение только если это входит в мои обязанности, то есть к тем джентльменам, которые на самом деле джентльмены. Симкокс говорит: «Мистер Холл просит, чтобы его поставили восьмым». Я поставил вас пятым, но я был капитан, а вы не имеете права обращаться со мной несправедливо по этой причине.

P.S. Я кое-что знаю».

Приписка бросалась в глаза, однако Морис сумел осмыслить письмо в целом. Очевидно, о нем и о Клайве в людской ходили отвратительные сплетни, но какое это теперь имеет значение? Какая разница, если даже они подсматривали в замочную скважину голубой комнаты, шпионили в папоротниках и истолковали все на свой лад? Морис был уверен, что так оно и было. Но зачем Скаддер упомянул эти сплетни? Что он замышляет? Почему у него вырвались эти слова, частью подлые, частью глупые, частью такие милые? Перечитывая письмо, Морис ощущал его мерзость и был готов отдать его своему адвокату, но, отложив его и взяв трубку, он понял что и сам мог написать похожее письмо.