– Что же тут смешного?

– Мне возражали, что первобытные племена даже обычное течение времени плохо себе представляют, не говоря уж об обратном. Ведь это чистая абстракция – время, текущее вспять. Кивара-муравьедов трудно заподозрить в избытке абстрактного мышления. У них нет слова, ознчивающего то, что мы называем «время».

– Веское возражение…

– Пускай… Но давайте вспомним один пассаж у Дюркгейма – пассаж, растиражированный впоследствии Леви-Стросом. Индеец из племени Дакота формулирует метафизику, совпадающую с метафизикой философа Бергсона с точностью до терминологии. Вряд ли индеец читал Бергсона, и тем более – согласился с его метафизикой… Вот вам и веское возражение! Со времен Бергсона и Спенсера вселенная с противоположной стрелой времени перестала быть умозрительной абстракцией, она существует, поскольку существуют темпороны. А у моролингов – небо эмпирея имеет противоположную стрелу времени.

– Да, – оживился Брубер, – но если пойти еще дальше: почему бы не предположить, что моролинги перехватывают темпороны, что они воспринимают эти частицы, как мы с вами воспринимаем видимый свет. Иными словами, моролинги видят будущее. Такое предположение противоречит современной физике?

– Будущего нет, – отрезал Цанс. – Будущее – это фикция. Когда мне говорят, что кто-то видит будущее, я советую сходить к офтальмологу.

– Почему не к психиатру? – спросил я.

– Потому что я говорю это не в издевку. Я даю дельный совет. Будущее включает в себя все возможности развития настоящего, поэтому из настоящего оно смотрится размазанным, как при близорукости или как сквозь мутное стекло, выражаясь библейским языком.

Несмотря на эту отповедь, Брубера понесло в философию:

– Имея дар предвидения, кивара шелеста листвы остались первобытным племенем. В сущности, они не получили никаких преимуществ по сравнению с остальными народами.

– Нас, остальные народы, манит неизвестность, – нравоучительно ответил Цанс. – Фатализм, даже обоснованный, в конечном итоге бесплоден…

Вернулся Вейлинг с охапкой веток. По земле он волочил какого-то зверя, держа его за хвост.

– Вот, принес на ужин, – он швырнул ящерообразного урода к нашим ногам. Урод вдруг ожил, вспрыгнул к Бруберу на колени и убежал. Второе за день нападение местных обитателей перепугало писателя до смерти.

Вейлинг свалил ветки возле кострища.

– Они не убегут? – осторожно спросил Цанс.

Я занялся костром.

28

Дуг прилетел чрез сорок пять минут. Каждый получил по влажному полотенцу, дабы вытереть комбинезоны перед тем, как влезть в салон, который Дуг «только недавно вымыл».

Мы кое-как втиснулись в четырехместный флаер.

– Рунд на базе? – спросил я.

– На базе. Полковник сказал, что сообщит нам, если он вылетит. Как тебя угораздило так навернуться?

Отвечать я не стал, Дуг не настаивал.

Всю дорогу мы молчали. Только Вейлинг несколько раз пытался полунамеками рассказать, как плохо актеры справились с ролью моролингов. Цанса он замучил вопросом, у кого южноамериканские индейцы переняли обычай курить трубку мира – у («хи-хи») индейцев-апачи или у («гы-гы») ирокезов.

Виттенгер звонил два раза, интересовался, все ли у нас в порядке.

Наконец флаер коснулся посадочной площадки «Ламонтанья», я тайком вытер со лба холодный пот.