– Приедешь?

– Не…

– Что с тобой?!

– Производственная травма. Коньяк у Виттенгера поддельный, наверное из конфискованного…

При воспоминании о коньяке, меня чуть не вывернуло.

– Никто не заставлял, – заявила Яна.

Хоть бы раз услышать что-нибудь другое.

– За что Бенедикта во второй раз посылали к психам на освидетельствование? – сменил я тему, когда стало ясно, что слов сочувствия мне не дождаться.

– За наследство академика Лиувилля. Перед смертью он перевел все свои миллионы на секретный счет, дабы они не достались его третьей жене, которая ему изменяла. Секретным счет оказался для всех, но не для Бенедикта. Он нашел деньги, но воспользоваться ими не успел.

– С каких это пор академики у нас стали миллионерами?

– Во-первых, Лиувилль сохранил наследство от первой жены, дочери богатых бизнесменов. Во-вторых, он владел несколькими патентами на изобретения. В-третьих, сумасшедшие гонорары за научно-популярные книги и статьи. Перед смертью он все имущество обратил в деньги, деньги спрятал.

– Традиционный вопрос: почему к психам, а не в тюрьму?

– Адвокаты отбили все, кроме вооруженного сопротивления при аресте.

– Это на него похоже. А этот, как его, Лиувилль, он своею смертью…

– Своею. Ему было сто пять, умер от инсульта.

– То есть никакого криминала.

– Ни малейшего.

– Слушай, Яна… я, пожалуй, махну сразу к Цансу, в Отдел заезжать не стану, скажи Шефу…

– …производственная травма. Я поняла. Выздоравливай.

Хихикнув, она исчезла.

На экране компьютера мадемуазель Ливей мелькнула уютная планетка – вся в облаках, как в пуху, и с пятеркой разноцветных лун.

– Какой уровень? – спросил я с опозданием: планетка скрылась под расписанием занятий.

– Второй, но я его почти завершила, – сказала она осторожно. – Это из-за вас посадили Бенедикта?

– Из-за меня?! – я опешил.

– Приходили из полиции, спрашивали о вас, – прошептала Ливей, но сразу опомнилась: – Ой! Однако вы тот еще жук. Ничего не скажу! – притопнула она маленькой ножкой.

– Наш журнал вас сможет отблагодарить, – искушал я бедного ученого секретаря. – Даю вам слово, о нашем разговоре никто не узнает.

– Вы с ума сошли! Да как вы смеете… – она совсем не умела возмущаться. – Мне запретили в интересах следствия.

– Запретили со мной разговаривать?

– С кем угодно. Со всеми, но особенно с вами. От вас, репортеров, можно всего ожидать.

– Например?

– Например вы не тот, за кого вы себя выдаете! – и зло добавила: – Охотник за вознаграждением!

Дверь за спиной хлопнула, и взбешенный Цанс вклинился между мной и ученым секретарем.

– Так и думал, что застану вас здесь! Мадемуазель Ливей, я же просил! Что ему от вас было нужно?

– Н-не знаю, – пролепетала она. – Он, он сам… я, я ничего… это он сам… – тыкала она в меня пальцем.

– Хорошо, хорошо, Ливей, успокойтесь, вы не виноваты. А вы, – рявкнул он на меня, – немедленно пойдите прочь!

Ни слова не говоря я быстро зашел в кабинет и уселся на подоконник. Цанс влетел следом.

– Всё, я вызываю охрану, – он потянулся к интеркому.