Loading...
Изменить размер шрифта - +
Никто не был свидетелем того, как они встретились, за исключением Паркер - Паркер, разумеется, не могла этого не видеть, но

она хранит молчание - молчание, которое не могут нарушить даже самые щедрые посулы.
     Поэтому мне известно только то, что я слышал от швейцара.
     - Когда я сказал, что она наверху и примет его, - говорит он, - он так туда кинулся, что просто неприлично. У нас частный и семейный отель.

Конечно, иногда и здесь приходится всякое видеть, но... Найти управляющего, чтобы доложить ему обо всем, я не мог. А что было делать мне?

Некоторое время они разговаривали при открытой двери, а потом ее закрыли. Это ее горничная сделала, готов пари держать.
     Я задал ему один недостойный вопрос.
     - Ни слова не слыхал, - ответил швейцар. - Они стали шептаться - сразу же.

II

     А потом...
     Примерно без десяти час эта Паркер, придав своей просьбе такой благопристойный вид, какой не смог бы придать чему-нибудь подобному больше

никто на свете, спустилась вниз, чтобы потребовать.., подумать только - кресло на колесах!
     - Я его принес, - сказал швейцар многозначительно.
     А потом, дав мне время проникнуть в смысл сказанного, продолжал:
     - А они к нему и не притронулись!
     - Неужели?
     - Точно. Он вынес ее вниз на руках.
     - И понес на улицу?
     - И понес на улицу.
     По его описанию трудно понять, как выглядела Морская Дама. Видимо, на ней был пеньюар, и она была "похожа на статую", хотя что он имел в

виду, неясно. Во всяком случае, не бесстрастие. "Только она была живая", - сказал швейцар. Мне известно, что одна ее рука была обнажена, а

волосы распущены и колыхались золотистой волной.
     - У него был, знаете, такой вид, как будто он собрался с духом и на что-то решился. А она одной рукой держалась за его волосы - да-да,

держалась за волосы, все пальцы в них запустила... А когда увидела мое лицо, закинула голову и рассмеялась. Как будто хотела сказать: "Теперь уж

ему никуда не деться!" Да, посмотрела на меня и рассмеялась. Весело так.
     Я стоял, рисуя себе эту необыкновенную картину. Потом мне пришло в голову спросить:
     - А он смеялся?
     - Господь с вами, сэр, что вы! Смеялся? Нет!

III

     Все, что есть в этой истории ясного и определенного, заканчивается здесь, в ярком свете, падающем из парадных дверей "Частного и Семейного

Отеля Ламмиджа". Вдали простираются пустынные Луга, залитые белым светом луны, такие безлюдные, какой может быть только эспланада прибрежного

курорта глубокой ночью, и сияющие всеми своими электрическими огнями. Дальше - темная линия обрыва, круто падающего к морю. А еще дальше, в

лунном свете, - пролив, весь усеянный огоньками судов. Перед фасадом отеля - одним из длинного ряда мертвенно-бледных фасадов - стоит крохотная

черная фигурка швейцара, тупо устремившего взгляд в таинственное теплое сияние ночи, поглотившей Морскую Даму вместе с Чаттерисом. И это

единственное живое существо на этой картине.
     У кромки обрыва, которым кончаются Луга, стоит небольшой навес - там во время зимнего сезона играет струнный оркестр. Рядом с ним круто

уходят вниз ступени, ведущие на нижнюю дорогу.
Быстрый переход