А тут еще от Ольги долго нет вестей. Может, забыла его —ма¬ло ли в городе знатных, богатых и красивых парней. Недаром го¬ворят: девичья память коротка. Пока была—любила, ушла — забыла.

...Одна за другой бегут тревожные мысли. Только на заре утом¬ленный Василько забылся в неспокойном сне. И когда он вышел утром на поляну, ватажников уже не было. Как всегда, люди спо¬заранок ушли за дичью да за зверьем. Такую великую ораву надо чем-то кормить.

Не узнать теперь поляну у Черного камня. Все теснее и теснее становится здесь. Один к одному лепятся зеленые шалаши, в них в хорошую погоду живут ватажники. Прямо против входа в пещеру расположились кашевары. Три больших котла кипят под огромным навесом. И людей атаман разбил на три большие группы. У тех, кто питается у первого котла, старшим Кирилл с Днепра, люди второго «котла» под началом Грицька-черкасина, третий «котел»— Ивашкин. Внизу у ручья пасутся кони. После налета на караван у ватажников табун вырос до полусотни коней, и теперь не страш¬ны далекие переходы. Кузница расширилась, из нее с раннего утра слышится перезвон. Ковали куют наконечники для стрел.

Полиха и Ялита живут отдельно от ватаги в самом дальнем краю пещеры, в отгороженном куточке. Днем они выходят на волю п забираются на скалу шить. Шитья девкам много — до сих пор не все ватажники имеют хорошие порты, рубахи да зипуны.

Пока все идет хорошо. Ватага живет дружно, по-хозяйски. Ва¬силько все опасался, чтобы люди не превратились из невольников и разбойников. Нет, пока нельзя сказать, что ватажники тянутся к разбою. Наоборот, всю свою жизнь они строят как хозяева, тру¬женики. Оружие делают сами, еду добывают честно.

Атаман обошел все хозяйство, проверил дозоры, поговорил с кашеварами, с ковалями. Вышел из кузницы, встретил братьев — Митьку и Микешку. Братья оказались заядлыми лошадниками — день и ночь не отходят от коней, чистят, поят их и пасут, в свобод¬ные часы ладят седла, шлеи, переметные сумы.

—      За лошадьми следите, но и людей не забывайте,— посовето- ннл атаман,— люди к нам кажинный день идут новые, знать друг друга надо всем.

—      Мы людей не чураемся,— медленно проговорил Митька.

- И прямо смех и грех, атаман,—-затараторил Микешка.— Сколько разных людей повидал я здесь — страсть. Сколько людей— столько речей. Я уж постиг немало слов грецких, армян- I кнх, черкесских и гуторить могу чуть ни со всеми. Только беда — все словеса спутались, кому с каким подходить, забываю. И смех, и грехі

Сокол рассмеялся. Он хорошо понимал Микешку. Ему и само¬му приходится одолевать все языки, какие есть в ватаге. С толма¬чом много не наговоришь, да и не всегда есть он под рукой. Вот найти бы такого, который все речи сразу знал. Где уж тут!

До вечера атаман ходил по лесу. Не то чтобы за добычей, так просто — побыть наедине. Когда вернулся в ватагу, все уже поужи¬нали. Люди сбились в круг, шумят. Сокол подошел, глянул — по¬среди круга двое, ухватившись за кушаки, борются. В одном из них атаман узнал Митьку. Кряжистый Митька положил на лопатки уже троих и сейчас схватился с Грицьком-черкасином.

Облапили друг друга накрепко, топчутся, взметая из-под ног пыль, кряхтят, у обоих от натуги вздулись на шеях жилы — ни то¬му, ни этому не одолеть. Ватажники разделились. Те, что родиной ближе к Москве, радеют за Митьку, а которые с украинских зе¬мель— за Грицька-черкасина. И те и другие кричат:

—      Митяха! Держись, ядрена корень. На хребет дави, на хребет!

—      Не поддавайся, Грицько, сто чортив тоби в печенку!

—      Догоры ногами его!

—      Секи под корень!

—      Так его, так! Эх, да не туда тянешь.