Не узнать теперь Ольгу. Похудела девка, лицо осунулось. Куда девалась былая веселость, резвость и баловство. Из дома почти не выходит и тайком от родителей плачет. Кирилловна думает, что девке замуж пора —оттого и грустит. Отец догадывается о ис¬тинной причине, он про яблоневый сад помнит. И еще знает о том, что дочери неведомо. На подворье князя в самые последние часы стало известно, что княжич Вячеслав и воевода ополчения Василь- ко в сече с ордынцами погибли.

Но если бы и сказал об этом Никита, дочь все равно бы не по¬верила. Потому как прячась от врагов в лесу, на Львовском шля¬хе, она встретила дружинника одного, и он сказал ей, что после орды ходили они на место сечи, тело убитого Вячеслава нашли, а Василько найден не был. Стало быть, взят он в плен и, может быть, жив.

И Ольга верит — любимый ее выживет, из плена вырвется и найдет ее. Эта вера помогает ей жить, переносить тоску, горе и за¬ботиться об отце. Дочь знает, что потеря товаров, обоза, лошадей сильно печалит отца, и она всячески поддерживает его дух, стара¬ется отвлечь от печальных дум.

Вот и сейчас предложила она ему спеть песню...

Любит Никита слушать высокий и чистый Ольгин голос.

Ой, да как по морю Русскому,

Да морю черному,

По Днепру-отцу да по великому

Плыла лодочка, ладья белая,

Парус шелковый, да он крестом расшит.

В той ладье большой да богатырь лежит,

Добрый молодец, да суроженин он,

Богатого гостя заморенин сын...

Никита слушает, закрыв глаза, и, как наяву, встают перед ним бурные волны Днепра, ладья, а на ней тяжело раненный молодец.

Пригорюнившись, слушает песню Кирилловна.

Во дворе тихонько вторят песне служанки. Они не знают рус¬ских слов, но хорошо чувствуют в напеве печаль, которая и в их сердцах будит тоску по родным местам.

Как со гостем тем да ясным соколом,

Со Чурилой да свет Пленковичем

Во ладье плывут да все его друзья,

Други верные, да гости честные.

Неспроста Ольга завела эту песню. Любимая она у отца, иногда и сам Никита тихим тенорком подпевает дочери. Сегодня он не поет. В прошлые, дальние годы унесла его песня. Ведь непременно был такой сурожский гость Чурила Пленкович, думал Никита. Кто

он? Уж не его ли предок? Ведь неспроста прозвище чуриловское носит сурожский купец. Может, прадедом приходится ему сурож- ский гость, может, другой какой дальней родней.

Давно окончена песня, а Никита все еще во власти' своих мыслей.

У Кирилловны свои думы. Она, как бы между прочим, говорит:

—      Вчерась весь вечер фряги спать не давали. Бренчали под окнами да канцоны эти пели. Тьфу!

—      Не говори, Кирилловна. У фрягов есть хорошие песни,— за¬метил Никита.

—      Так ведь надоели, батюшка. Я вот гонять ужо буду.

—      Гонять не след. Неприлично это,— сказал Никита.— Пусть поют,— и, улыбнувшись, спросил:—А много певцов-то, Кирил¬ловна?

—      Много, батюшка, да что от них толку. Иноверцы все. А Оленьке ведь жениха надобно,—и, вздохнув, добавила:—А жени- хов-то мало. Пожалуй, и нет совсем. Дочке двадцатый год идет — мыслимо ли дело в девках сидеть.

—      Ну, уж вы, мамонька,— покраснев, сказала Ольга,— выйду еще, успею.

—      Я, голубонька, пятнадцати лет за Афанасьевича-то вышла.

И канцоны о,н у меня под окном не распевал. Приехал в Сурожек за товарами—приглянулась я ему, да сразу и за свадебку...

—      Подожди, Кирилловна,— прервал ее Никита,— вот поедем | еще с товарами на Русь — кому-нибудь и наша Оля приглянется.