Атаман понимающе кивнул головой и пошел к коновязи. Раз¬вязал узел, притороченный к седлу, вытянул полотно шатра. В дальнем углу поляны вырезал кинжалом кол и с силой вдавил его острием в землю. На кол натянул шатер, принес переметную суму, в которой лежала одежда девушки, и крикнул:

—      Иди в шатер — переоденься! Неловко, чай, в одежде воин¬ской.

Светлые лучи, как иглы, скользят над деревьями, через про¬светы в листве снопами бьют в полотнище шатра. Оттого шатер становится матово-прозрачным, как фарфор. На полотне яркие цветные тени листьев.

Ольга переоделась и вышла из шатра. Распрямилась, попра¬вила венец кос на голове, оглянувшись, опустилась на ковер гус¬тых трав.

Василько сидел поодаль. Подошел Ивашка.

—      Стал атаманом — расселся, будто князь,— подтолкнул он Василька. — А кто Ольгу за вызволение благодарить будет? Мо¬жет, я?

—      Не осмелюсь как-то.

—      Ну-ну, иди!

Сокол, осторожно ступая, словно боясь разбудить ватажников, подошел к Ольге, снял шапку, поклонился, коснувшись рукой

земли.

—      Други мои по неволе... велели поклониться тебе. Если бы не ты... греметь нам цепями. Спаси бог тебя за это.

Ватага спала весь день непробудно. Люди отсыпались за дол¬гие бессонные ночи страшного пути.

Наступил длинный южный вечер. Ночь входила в лес как бы нехотя, долго не исчезала за горами светлая полоска вечерней зари. Тихо и неторопливо меркла ясная синева небес.

Атаману так и не удалось поспать в этот день. Долго он сидел с Ольгой, вел с ней нескончаемые разговоры, радостные, светлые. Затем вспомнили, что людей надо кормить. Может, и не пришло бы это на ум, если бы сами не проголодались. В двух мешках, притороченных к седлам (в тех, что подняли на месте стычки), обнаружили крупу.

Сокол вбил две рогульки в землю, приладил перекладину и подвесил на нее котел. Пока Ольга ходила к ручью за водой, Ва¬силько набрал сухих сучьев и развел под котлом огонь. Соли в сумах не нашли, посмеялись над тем и согласно решили, что голод не тетка, каша пойдет и несоленая.

Сокол смотрел на Ольгу, хлопотавшую у очага, и радостно улыбался. «Какая бы хорошая жена в доме была,— подумал он и сразу спохватился. — Где тот дом, где жизнь, где свобода!»

Разве отдаст сурожский купец свою единственную дочь за не¬го? Да и за кого отдавать-то? Кто он? Ни воин, ни разбойник, ни раб, ни слуга. Даже звания у него теперь не стало.

Нет, хотя звание есть. Можно прийти и сказать сурожскому купцу: «Утеклец я, лесной бродяга, не отдашь ли за меня свою дочь?»...

А может, бросить ватагу и стать холопом сурожца? Нет, тоже негоже, никогда не слышал Василько, чтобы богатый человек от¬давал свою дочь холопу. И не только в этом дело: ватагу остав¬лять нельзя. Как покинуть друзей, которые так доверчиво вручили ему свои судьбы, свои жизни. Бог знает, как сложится их доля, если поведет ватагу Филька Черный, тот самый цыгановатый па¬рень. Горячий и легкодумный человек погубит в разбое людей. Нет, ватагу Сокол не бросит!

И как знать, может, именно здесь найдет Сокол свое счастье! Если девушка любит по-настоящему, не оставит она любимого. Дорога в лес ей известна... А вдруг забудет? Сердце девичье пе¬ременчиво.

—      О чем задумался, Вася? — спросила Ольга.

—      О словах твоих.

—      Много говорено — напомни.

—      Чтоб к отцу твоему идти.

—      Надумал?!

—      Нет, Ольга.