|
Чья-то нежная рука со вкусом расставляла их. Зачем ему все это? Свобода!.. Свобода!.. Он может идти куда захочет, может делать все, что пожелает, в пределах нестрогого санаторного режима. Он свободен. Видимость это или действительность? Потерявший память паралитик, признанный судебной экспертизой невменяемым, вдруг снова провозглашается человеком. Ему дают вкусить прелесть свободы, его лечат, окружают вниманием, наконец, ему предлагают техническое поприще, играют на его инженерном самолюбии... Неужели его болезненное творческое самолюбие, отнявшее у него Аню, - неужели оно до такой степени стало притчей во языцах, что известно даже в Японии? Андрей поморщился и встал. Медленными шагами человека, которому некуда спешить, стал он спускаться к своему домику. Крыша с загнутыми краями была едва видна, полускрытая розовым туманом цветущих вишен. Услышав журчание ручейка, Андрей свернул с дорожки. Вода весело прыгала с камешка на камешек. Она была прозрачна и, вероятно, холодна. В одном месте она разливалась тихой заводью. На дне неясными тенями лежали камни, а в зеркальной глади отражались облака. Нагнувшись, он увидел "чужую" седину... даже бороду! "Когда она появилась? В больнице не давали бритвы, но электробритву можно было дать!" - устало подумал он. Уронив палку и опершись о дерево, долго смотрел на свое незнакомое лицо! Таким ли он помнил себя? И в памяти возникло зеркало другого, бесконечно далекого пруда и... музыка этюда Скрябина. И на любимую мелодию стали ложиться неизвестно кем написанные (может быть, им самим?) стихи: Грустный мир воспоминаний! Все они, как в речке камни Зыбкой тенью в глубине Лежат на дне, На самом дне. Память сердца - злая память. Миражами душу манит, В даль ушедшую зовет Под "Вечный лед", "Забвенья лед"! Если б жить сначала, Чтоб все прежним стало, Чтоб с тобою вместе Петь былые песни. |
