Вернувшись минут через пятнадцать, Касси обнаружила, что гостиная погружена в полутьму, горела только лампа на столе, и подумала, что Бенедикт ушел. Раздосадованная помимо воли, она прилегла на кушетку, подобрав ноги под себя. Но не успела устроиться, как услышала доносящиеся из кухни шаги. Все-таки он не ушел.

— Принес тебе чай и сухарики, — пояснил Бенедикт, ставя поднос на кофейный столик. Искреннее сочувствие на его лице пробрало ее до слез. Жаль, что пришлось возиться так долго. Никак не мог освоиться у тебя на кухне. Надеюсь, ты не против.

— Нет, — сказала она. — Откуда ты узнал, что делать — в смысле, принести мне сухари?

— У меня два племянника. Я хорошо помню, каких мук стоило моей сестре их выносить. Она постоянно грызла сухарики.

Касси отпила из принесенной чашки. Он следил за каждым ее жестом.

Наконец спросил:

— Что такое, дорогая? Я приготовил плохой чай? Почему ты выглядишь столь несчастной?

И снова сочувствие его голоса ее тронуло. Она беспомощно помотала головой, сжала сильнее губы, пытаясь не размякнуть окончательно. Но когда заговорила снова, не смогла скрыть слез.

— Чай замечательный. Но все остальное…

— Мне жаль, что так получилось с ребенком.

Нельзя было поступать так безответственно. — Он взял ее руку, вложил между своих ладоней. — Я виню себя, Кассандра. Я давно вышел из возраста, когда позволительно, чтобы человеком управляли импульсы, поэтому молю тебя позволить мне искупить свою ошибку лучшим из известных мне способов.

Его ладонь поднялась по ее руке к плечу, скользнула в широкий вырез вечернего платья, легла на шею.

Она задрожала от его прикосновения — такого нежного, полного эротики. Возможно ли оставаться бесстрастной в таких обстоятельствах? Не дать своей решимости ослабнуть под его напором?

— '''— Ты меня боишься? — спросил он.

— Да, — призналась она, глядя ему прямо в глаза.

— Не объяснишь, почему?

Она не посмела признаться, как коварно ее притяжение к нему.

Бенедикт продолжал глядеть на нее, поглаживая ее затылок. А затем неожиданно спросил:

— Как получилось, что ты выросла без отца, Кассандра?

— Мои родители не были расписаны. А когда мне было семнадцать месяцев от роду, отец променял мою мать и меня на другую женщину.

Больше мы о нем ничего не слышали.

— С нами так не случится. Обещаю тебе, что свято сдержу свои брачные обеты. Буду заботиться о тебе и малыше.

— Не надо обо мне заботиться, — сухо заявила Касси, хотя едва слышный внутренний голос бубнил о том, как хорошо было бы принять его предложение. Понять, что значит иметь возможность опереться на крепкое плечо, почувствовать рядом большое мускулистое тело ночью. — Раз моя мать смогла позаботиться о себе и о ребенке, то и я не хуже.

— Разве ты не видишь, что у тебя нет такой необходимости? Что можно разделить заботы пополам?

— Я не говорю, что ты должен исчезнуть из жизни ребенка. Такое было бы несправедливо по отношению к вам обоим.

— Сегодня утром ты говорила Патриции совсем иное. До меня донеслась фраза, что отсутствие отца тебе не повредило. Еще ты говорила, что не собираешься рассказывать мне о своей беременности.

— Хорошо, теперь я думаю иначе. Все равно ты теперь в курсе событий, и, кроме того, в отличие от моего папочки, ты, похоже, не возражаешь против тяжкого бремени отцовства.

Его длинные подвижные пальцы мягко массировали ей шею, снимая напряжение. Нежась в его руках, она едва не мурлыкала от удовольствия.

— И против его матери не возражаю, — прошептал он ей в ухо.