Эти слова пронзили ее, как удар грома.

— Нет! Нет! — воскликнула она, крутя головой, как бы пытаясь отвратить его гнев. — Как ты можешь это говорить? Джим, я совсем не имела намерения… навредить малышу… Я лишь хотела показать тебе, что ты не можешь распоряжаться мной как… хозяин…

— Хозяин! — Не веря тому, что услышал, он воззрился на нее. Когда до него дошел смысл ее слов, на его скулах заходили желваки. — Твой хозяин!

Хрип вырвался из его горла, он с презрением отпустил ее, и она упала на подушки. Глаза его метали молнии. С минуту он глядел на нее, и его дыхание стало жестким. Затем смех сорвался с его губ:

— Так у тебя уже есть хозяин, моя гордая куколка. Но это вовсе не я. Тобой управляет твой упрямый, несносный норов, и на такое управление не способен ни я, ни кто-нибудь другой. Ты рабыня своего собственного проклятого независимого нрава! Это он потребовал от тебя в качестве услуги подвергнуть риску твою собственную жизнь и жизнь твоего ребенка, и ты тут же подчинилась! В своей слепой покорности ты принесла ему в жертву своего неродившегося ребенка и… мою любовь. Надеюсь, ты теперь довольна, гордая, глупая, маленькая сучка! Надеюсь, твой хозяин заслужил это!

Его слова ранили ее более жестоко, чем физическая боль. В тоске и муке она подняла голову и умоляюще взглянула на него:

— Пожалуйста, Джим! Про… прости меня!

Ее сотрясали рыдания; до глубины души она была потрясена его гневными обвинениями.

Все, что он высказал, было правдой. Она не могла отрицать этого. Только ее собственная гордыня стала причиной потери ребенка. Боже мой, ее собственная глупейшая, безрассудная гордыня! Слезы покатились из ее глаз. Она выла, как загнанное животное.

— Я знаю, что это моя вина! — всхлипывала девушка. — Ты прав. — Она закрыла глаза. Слова, слетавшие с губ, были почти неслышны. — Но… я не собиралась причинить вреда ни себе… ни малышу! Ты ведь… знаешь это! Я не вынесу этой боли! О Джим, пожалуйста! Прости меня! — Она в отчаянии глядела на него, вновь простирая к нему руки; — Иди ко мне! Умоляю, прости меня за то, что я наделала… поддержи меня хоть капельку! Ты мне так нужен!

Он промолчал. Брайони уронила руки и вгляделась в его лицо. Сердце девушки сжалось от смертельной тоски.

Джим холодно наблюдал за ней. Неукротимая злоба и бешенство на его лице рассеялись. Осталось лишь ожесточение.

Джим заговорил мягко, тихо, с горечью в голосе. От его тона душа девушки застыла.

— Я никогда не прощу тебя, Брайони. Думаю, это не в моих силах.

Она задохнулась и схватилась за горло. Его взгляд был холоден, как лед.

— Ты слишком часто бросала мне вызов, — мрачно сказал он. — Но на этот раз то, что ты натворила, уже нельзя исправить.

Он покачал головой и, казалось, собирался еще что-то добавить, но затем резко повернулся и пошел к дверям.

— Вот и все.

Брайони не могла больше выговорить ни слова. Ей хотелось позвать его, умолять его, но слова точно застряли у нее в горле. Она смотрела, как он открывает дверь.

— Джим! — Она вся дрожала, больше от шока, нежели от колючего ноябрьского ветра, в эту минуту сквозняком продувавшего комнату. — Куда… куда ты? — прошептала она.

Он оглянулся. С минуту казалось, что, глядя на ее маленькую, тонкую фигурку на кровати, зеленые глаза, мерцающими озерами устремленные на него, он колеблется. На его лице отразилась борьба чувств, но, так и не ответив, он шагнул в дверь и захлопнул ее за собой.