Брайони, преодолевая боль, присела на кровати. Складки ее шелковой сорочки и волосы развевались под напором ветра, продувавшего спальню, но, забыв о прохладе, о ночи, о боли, терзавшей ее тело, она молча смотрела широко раскрытыми глазами на дверь.

Она потеряла все. Все. И мужа, и ребенка. Что ей оставалось делать?

«У него это пройдет». Она проговорила это про себя, а слезы неудержимо продолжали катиться по ее щекам. «Завтра… он простит… меня».

Однако пустота в ее чреве опровергала такую возможность; Брайони охватила полная безнадежность, и она в изнеможении рухнула на кровать. Зарывшись лицом в подушку, она рыдала. Вся ее тонкая фигурка сотрясалась от рыданий, жгучая боль в сломанных ребрах и растянутых связках запястья не давала дышать, но она никак не могла остановиться. Волны тоски одна за другой набегали на нее, топили и душили.

Брайони лишилась всего и осталась одна. Ее мир рухнул, оставив лишь обломки. Она лежала на огромной кровати, искалеченная плоть с разбитой душой, и бормотала отчаянную молитву о том, чтобы никогда не увидеть света нового дня.

Глава 6

— Похоже, что начинается буран! — с ухмылкой объявил Дэнни, отходя от окна гостиной. — Подложу-ка я побольше дровишек в камин, а то ты отморозишь свои чудные ножки, радость моя.

Брайони улыбнулась ему в ответ и посмотрела в окно, за которым с неба сыпались кружевные снежные хлопья, постепенно одевавшие землю в сверкающий белый бархат.

— Да, пожалуйста, — отозвалась она, делая над собой усилие, чтобы ее голос прозвучал как можно бодрее, несмотря на тоску, теснившую грудь. — Я уже промерзла насквозь. Как хорошо, что на ужин будет жаркое. Оно поможет нам отогреться.

— А какой аромат идет от него из кухни! — подхватил Дэнни, с довольным видом втянув ноздрями воздух; затем он наклонился и подкинул еще дров в пламя каминного очага. — Я голоден, как волк.

Выпрямившись, он повернулся к девушке.

— Ты отлично выглядишь, — отметил он. — Я ужасно люблю, когда ты завязываешь волосы в такой пучок.

Брайони не могла удержаться от смеха, услышав такое о своей прическе. Она особенно старательно занималась туалетом в этот вечер, рассчитывая поднять себе настроение. В течение многих недель у нее не хватало энергии или желания заниматься своей внешностью. Она либо лежала в постели, либо, осунувшаяся и одинокая, бродила по огромному дому, слишком поглощенная своей болью, чувством вины и страшной потери, чтобы еще думать о том, что на ней надето или как она причесана. Однако в этот вечер она ощутила неожиданный прилив энергии.

Днем она впервые после несчастья прокатилась на Шедоу, и езда верхом приободрила ее. Что-то неуловимое в морозном декабрьском воздухе, покалывавшем ее разгоряченные щеки, и стремительном беге жеребца по затвердевшему грунту вновь вдохнуло в нее жизнь. Она вдруг поняла, что ей осточертело чувствовать себя слабой и несчастной. Ей захотелось вернуться к нормальной жизни. А это означало необходимость разговора с Джимом, новой попытки разрушить преграду, с такой решимостью возведенную мужем между ними.

С той самой кошмарной ночи, когда он гневно обрушился на нее, она страдала от горечи и тоски, но была слишком подавлена, чтобы сделать попытку преодолеть то холодное безразличие, с которым муж отныне относился к ней. Теперь же она почувствовала, что готова покончить со сложившейся ситуацией. Исходя из своего женского инстинкта, ей хотелось предстать перед ним во всей своей красе, быть настолько нежной и привлекательной, чтобы он не смог устоять. А потом, ослабив его оборонительные рубежи, она сумела бы спокойно поговорить с ним и с помощью здравого смысла и нежных уговоров убедить, что подошло время забыть и простить, время восстановить связь между двумя любящими сердцами и начать все сначала.