– Часы мне подарили в Германии, – сказал приблизившийся Эд. – Говорят, такие стояли в домах богатых бюргеров. – Он открыл дверцу шкафчика и вытащил зеленую машинку явно сельскохозяйственного вида. – Тоже из Германии. Трактор «Фендт дизельрос». Очень популярная штучка для коллекционирования. Точно такая же, как ее прототип тысяча девятьсот пятьдесят первого года. Посмотри: сиденье из бруса, резиновые шины – все как настоящее. Даже приборная доска! Видишь кнопочки? А вот… – Эд бережно водрузил трактор на место и вытащил тускло-серебристую модель, покрытую блеклой голубенькой краской. – Одна из первых моделей итальянского классического мотороллера. Можно сказать, топ-модель. Их выпускали в Турине сразу после Второй мировой войны. А теперь посмотрите налево, как говорят гиды… – Эд подвел Саманту к модели корабля. – «Мэйфлауэр» – знаменитый трехмачтовый парусник. Такелаж, паруса – все воспроизведено в точности.

– А это? – Саманта указала на модель поменьше: корабль с пятью парусами, украшенный бело-красными флагами с золотыми коронами.

– «Сан-Франциско», испанский галион четырна–дцатого века. Классная вещь, правда?

Саманта небрежно кивнула. Ее внимание уже привлекла другая классная вещь, показавшаяся ей настоящим произведением искусства. Рядом с диваном она заметила настольную лампу, сделанную в виде девушки-танцовщицы – стройной блондинки в белом платье с сочно-розовыми цветами. Танцовщица стояла на цыпочках, неестественно выгнувшись назад и запрокинув голову. Одной рукой она придерживала, или поправляла, волосы, а на вытянутой другой непонятно как балансировал золотой шар-абажур. Саманта восхищенно ахнула.

– Какая грациозная! Какая легкая… Словно дышит – и она сама, и платье, и волосы…

Эд, подойдя еще ближе, переводил взгляд то на Саманту, то на лампу.

– А знаешь, она похожа на тебя. Нет, правда, очень похожа. И прическа, и фигура… Запрокинь-ка голову. Пожалуйста…

Откинув голову назад, Саманта закрыла глаза. Здесь не было зрителей, болельщиков, поклонниц, фото– и телекамер – вообще никого. А прикосновение его губ оказалось куда более будоражащим, мутящим мысли и чувства, нежели несколько часов назад. Любовное томление, нараставшее в ней исподволь и клокочущее где-то глубоко, неожиданно вскипело, словно молоко, ринувшееся пеной через край кастрюльки, и с алого упругого дивана, ворсистая пружинящая поверхность которого была нагрета медленно отступающим солнцем, полетели на пол все подушки… Само же солнце предпочло деликатно ретироваться: оно не видело необходимости становиться третьим участником этой горячки – жара хватало и без него.

– Послушай… Думаю, я должен это тебе сказать. Если я не скажу, скажет кто-нибудь другой… Так уж лучше я сам.

Саманта открыла глаза. По позвоночнику пробежал неприятный знобкий холодок.

– В общем… Я женат.

Люстра над кроватью – шарообразная, сочно-лимонная, странно перистая, разумеется, висела совершенно неподвижно, но в этот момент Саманте отчего-то показалось, что она неспешно покачивается. Кровать тоже стала ходить ходуном. Усилием воли остановив одуряющую качку и зафиксировав неподвижность окружающего пространства и заодно самой себя в этом мире, Саманта перевела взгляд на Эда. Он потер кончик носа средним пальцем и вновь принялся сосредоточенно гладить ее ключицу.

– Понимаешь, мы сошлись еще совсем молоденькими, любовь была от земли до неба. Я только начинал в профессиональном теннисе, у меня не было ни денег, ни славы – ничего, кроме таланта и амбиций. А она из очень богатой семейки: ее папаша с мамашей владеют целой сетью аптек. Они дали доченьке престижное образование, подыскали престижных друзей, только стали подыскивать престижного жениха – а тут подвернулся я, громила неотесанный.