- Прости мне, Господи, прегрешения мои.

И снова подумал: «Когда боярин Путша скажет князю Владимиру, что Святополк жену свою к королю посылал, а с ней и Рейнберн ездил, то-то взъярится князь. Но и как не взъяриться, - тут же оправдал Владимира Илларион, - коли то всё творится со злым умыслом, чтоб Святополка против братьев и великого князя восстановить. Правду рекли афонские братья: «Вера латинская коварства полна. А Рейнберн так и брызжет слюной ядовитой, аки гад ползучий».

Снова в подполье подняли возню мыши, нарушили ход Илларионовых мыслей. Он протянул руку к стоявшему в углу посоху, с силой стукнул об пол. Писк стих. Илларион уселся поудобнее на лавку и, скрестив руки на животе, забылся в дремоте.

- Княгиня, Туров! - радостно вскричал передний ездовой, раньше всех заметивший выдавшуюся из-за леса угловую стрельчатую башню.

Верхоконные дружинники и польские воины, ехавшие по двое за возком, подтянулись. Ездовые защёлкали бичами, лошади перешли на рысь, и возок покатился, легко набирая скорость.

Дозорные тоже увидели конный поезд. В городе ударили в кожаное било. Его глухие звуки донеслись до ближних сел, не вызывая у смердов тревоги. Било не возвещало опасности, оно гудело ровно, торжественно. Распахнулись городские дубовые ворота, и навстречу княгине вынесся Святополк с десятком гридней.

- Истосковался я, тебя дожидаючись, - проговорил Святополк, целуя жене руку.

Княгиня Марыся улыбнулась краем рта:

- Не держи на дороге, озябла я.

Князь нахмурился, отпустил её руку, крикнул ездовым хрипло:

- Гони! - И сам, вскочив в седло, поскакал рядом с возком.

В оконце Марыся искоса наблюдала за Святополком. Брови у него насуплены, лицо жёлтое, бескровное, редкая борода длинным клином, ну ровно старец древний, а ведь и сороковое лето ещё не минуло.

Марыся отвернулась, задёрнула шторку.

- Смирись, дочь моя, - проговорил молчавший до того Рейнберн.

Княгиня вздрогнула, ответила раздражённо:

- Не всегда сердце подвластно разуму. Любовь и плоть суть чувства человеческие.

Епископ подался вперёд, взметнулись седые брови.

- Учись владеть чувством, дочь моя.

- То удел убелённого старца либо отрешившегося от земных сует чернеца, - возразила Марыся.

Рейнберн поднял руку. Узкий рукав сутаны перехватил запястье. Сказал резко:

- Не забывай, дочь моя, в тебе королевская кровь. Король Болеслав твой отец, а Польша твоя родина! Разве не должна ты печься о расширении её владений и могущества? К этому должны быть все твои помыслы, и князя Святополка лаской исподволь наставляй на то. Того и твой отец от тебя ждёт…

Копыта коней застучали по бревенчатому настилу под воротней аркой, возок затрясло, колеса затарахтели, заглушая речь епископа. Он замолчал. Вскоре они подъехали к княжескому дому, и ездовые осадили лошадей. Марыся первая покинула возок. От солнца и снега прищурилась. Во дворе толпилась челядь. Не ответив на поклоны, княгиня вслед за Святополком вошла в хоромы.

У боярина Путши мысли двоятся. Святополку ли, Владимиру служить, поди угадай? Наяву видел, что Святополк против Владимира идёт, да с его ль силой? Значит, надобно к Владимиру льнуть, ко всему князь киевский богат, одарит щедро. Ну а ежели туровскому князю польский король поможет и они вдвоём одолеют Владимира, быть тогда Святополку киевским князем…

Гадает Путша и как в думах теряется, так и в делах тайно мечется от одного князя к другому.

Вслух говорит сам себе:

- Не доведи проведать о том, Владимиру или Святополку. - И пугается уже одной этой мысли, смахивает рукавом пот со лба.

А в боярских хоромах в поварне стряпухи с ног сбились, жарят и парят с ночи.