Она вяло ковырялась в еде и не принимала участия в разговоре. Дед подлизывался к ней, называл «золотой головкой», говорил, что хватит ей бегать, надо отдохнуть, посидеть дома. Понимай так – и поиграть с ним в карты. Инес никак на его слова не реагировала, просто пропускала их мимо ушей.

Отчаявшись чего-нибудь от нее добиться, дед стал цепляться к Трейси, но она так его отбрила, что он, наконец, обиженно смолк и до конца завтрака больше не раскрывал рта.

Зато родители говорили, не умолкая. Оба они выглядели так, словно за прошедшие сутки сбросили лет по десять.

Папа, наконец, побрился, тщательно расчесал рыжеватые, густо пересыпанные сединой волосы, и это удивительным образом преобразило его. Карие глаза молодо поблескивали, их взгляд то и дело возвращался к полному, но все еще красивому, яркому лицу жены.

Папа сказал, что хочет после завтрака начать приводить в порядок верхний этаж дома, но мама возразила:

– Нет уж, сначала натаскай воды побольше, а потом делай, что хочешь. Всем надо хорошенько помыться, а то, пока я лежала, вы тут мхом начали обрастать. Да и постирать не мешает.

Отец смущенно взъерошил волосы на затылке.

– Как скажешь. Тебе, конечно, виднее, дорогая. Но только, пожалуйста, никаких тяжестей сама не поднимай. И вообще не перетруждайся. Потихонечку, полегонечку, ладно?

– Это уж как получится, – мама засмеялась. – Вот только надо бы еще сходить проведать Данаю, отнести им с Борой свининки. Но это потом, ближе к вечеру. Сначала мыться. Уж будьте любезны, – она перевела на дочерей взгляд темных, искрящихся глаз, – надолго никуда не уходите.

Услышав о Данае, Инес внезапно встрепенулась.

Даная приходилась матерью папе и жила со своей дочерью Борой, но мама любила ее как родную. Бабушка Даная помогла маме вырастить всех ее старших детей, но не Инес, потому что как раз незадолго до рождения девочки у Данаи начало заметно слабеть зрение, и она почти перестала выходить за пределы своего двора. Сейчас она практически ничего не видела, кроме смутных теней. Раньше, когда со зрением у нее все было в порядке, бабушка Даная лепила из глины и раскрашивала очень занятные фигурки животных с физиономиями, сильно смахивающими на человеческие лица. Инес нравилось рассматривать эти фигурки, когда она бывала у бабушки. Хотя настоящей близости между ними не было, Инес относилась к ней скорее хорошо, чем плохо или никак, что, учитывая ее характер, значило не так уж мало.

Сейчас, однако, она вспомнила не об умении бабушки лепить глиняные фигурки, а еще об одной ее особенности, которой нередко пользовались жители города. Дело в том, что Даная, казалось, помнила абсолютно все, что когда-либо видели ее глаза или слышали уши, в том числе и всякие мелочи, не имеющие, на первый взгляд, никакого значения. Папа так и говорил – у нее абсолютная память.

Инес сама была свидетельницей того, как однажды к бабушке Данае пришли две женщины, две соседки. Причиной раздора между ними стал колодец, который стоял точно на границе их дворов. Много лет они прекрасно делили его, а потом поссорились из-за какого-то пустяка и не придумали ничего лучше, как мешать друг другу пользоваться колодцем, который, оказывается, обе считали принадлежащим именно ее семье. Закрывали его каждая своей доской, срезали чужую веревку с ведром и даже в отместку друг другу заваливали колодец камнями и землей, от чего он стал иссякать. Страсти разгорелись нешуточные, дело доходило чуть ли не до драки. Боясь, как бы не вмешались пауки, которые не терпели раздоров между людьми, мужья этих женщин отослали их к Данае в надежде, что она разрешит спор, вспомнив, чьи предки на самом деле построили этот колодец.

Их ожидания оправдались, хотя и не совсем так, как они рассчитывали. Даная действительно припомнила разговор стариков об этом колодце, услышанный ею давным-давно, когда она была еще ребенком.