— Я знаю. Но она знает, что моя… — она положила руку на грудь — … миела — это таолишь. Неправильно отрицать чужую миела.

Слово «миела» тоже было из тех, которое я знал, но значение которого было сложно ухватить. Я слышал его в отсылке к сердцу или душе, но ещё в связи с упоминанием о цели или пути. По всей видимости каэриты считали своё предназначение в жизни неотделимым от их природы. Человек — это то, чем он занимается, и, если верить Лилат, препятствовать этому сродни кощунству.

Я вспомнил тот день на склонах Сермонта, когда приказал Флетчману пустить стрелу в Рулгарта, как только представится возможность, несмотря на то, что я вызвал его на честный поединок. А ещё вспомнил осознание того, каким яростным будет гнев Эвадины. Возможно она даже сочла бы мои действия непростительными. Для неё благородство — это не просто слово, в то время как для меня оно всегда было удобной выдумкой, маской, под которой люди вроде Алтуса Левалля или ненавистного отца Декина делали всё, что им вздумается. Следовательно, миела Эвадины была во многом похожа на миела Рулгарта, и совсем не похожа на мою.

— Иногда, — сказал я, — мы совершаем неправильные поступки, чтобы защитить тех, кого любим. Не суди свою тётю слишком строго.

Лилат натянуто улыбнулась, демонстрируя в некотором роде принятие, но не согласие. Её улыбка быстро померкла, когда на гребне подул свежий ветерок с юга. Она выпрямилась и замерла наготове, что говорило о только что учуянном запахе.

— Кабан? — спросил я.

— Дым, — ответила она, качая головой.

Я осмотрел пространство внизу, но не заметил никаких признаков костра.

— Беда?

— Костёр. Всё ещё далеко, но завтра он будет здесь.

— Он?

Лилат повернулась ко мне с выражением на лице, в котором смешались сожаление и предчувствие.

— Эйтлишь. Он пришёл за тобой.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

На самом деле, несмотря на предсказание Лилат, Эйтлиша не было ещё два дня, а появился он совершенно неожиданно.

Следующий день я провёл в напряжённом ожидании и, отвлекаясь, неуклюже мучился на уроке Рулгарта. С недавних пор он согласился добавлять некоторые наставления к ежедневной порции избиений. Слова он обычно рявкал резко и без интонации, как правило в качестве демонстрации подчёркивая их болезненными ударами меча.

— Всегда будь готов двигаться, — сказал он, больно ткнув кончиком деревянного меча мне в плечо. — Не стой, как безхерый жених в первую брачную ночь.

Я в ответ рассеянно кивнул, позволив себе бросить взгляд на деревню. Хотя я не слышал упоминаний об Эйтлише после возвращения из башни, но видел, что на лицах каэритов отражается моё напряжение. Разговоры стали краткими, выражения лиц — настороженными, жители деревни занимались своими делами спешно и по большей части молча. Таолишь тоже были на взводе. Обычно они вели себя молчаливо, но теперь ежедневная тренировка под руководством Рулгарта отличалась нехарактерной капризностью. Раньше они набрасывались друг на друга с управляемой агрессивностью, которая немедленно забывалась по завершении боя. Но сегодня они демонстрировали злобное отсутствие контроля, а их спарринги переросли в несдерживаемые поединки, которые хоть со стороны и производили впечатление, но и пугали количеством пролитой крови. После нескольких порезов и серьёзных синяков Рулгарт приказал остановиться и отправил их восвояси.

— Писарь, проснись! — Рыцарь, раздражённый моей недостаточной внимательностью, врезал мне мечом плашмя по макушке. По его меркам удар был слабым, и обычно я бы его отбил, но сегодня его случайный садизм разжёг редкое пламя гнева, заставив меня ответить прежде, чем я смог подавить порыв.