Сяоцинь сказал ещё, что теперь Чэнь Ло можно есть обычную пищу, и вызвался готовить обед.

– А ты сиди смирно, – велел Сяоцинь.

Судя по всему, готовил он на улице, а не в доме: сквозь щели в стенах потянуло дымком, к которому примешивался запах пищи. Но Чэнь Ло так и не смог разобрать, над чем кашеварил Сяоцинь, когда тот принёс ему миску с горячей, ещё дымящейся кашей. То ли он уже отвык от запаха и вкуса обычной еды, пропитавшись насквозь травяными отварами и гранатовыми пилюлями, то ли сварено это было из какой-то неизвестной крупы. Чэнь Ло понюхал кашу, подцепил слипшийся комок разваренных зёрен деревянной ложкой и повертел из стороны в сторону, размышляя, что это и почему не отлипает от ложки, хотя каша сама по себе жидкая.

– Что это? – спросил он наконец, всё ещё не решаясь отправить ложку в рот.

– Каша. Разве сам не видишь? – обиделся Сяоцинь.

– Я имею в виду… хм… Что это за каша? Из чего она сварена? – уточнил вопрос Чэнь Ло. – Это ведь не рис?

– Откуда в лесу рис? – фыркнул Сяоцинь.

«Ага, так эта каша сварена из каких-то лесных зёрен», – понял Чэнь Ло.

– И… со мной ничего не сделается, если я это съем? – спросил он. – Ты уверен, что эти зёрна – чем бы они ни были – съедобны?

Сяоцинь посмотрел на него таким взглядом, что Чэнь Ло опять почувствовал себя дураком.

– Это же обычный горох, – сказал мальчишка. – Ты что, никогда не видел и не ел гороха?

– Хм… нет, – смутился Чэнь Ло.

– Да-а, – протянул Сяоцинь, разглядывая Чэнь Ло, как какую-то диковинку, – вот уж точно «золотая ветвь, яшмовый лист»[20].

То, что мальчишка насмехается над его происхождением, Чэнь Ло не понравилось. Действительно, в доме градоначальника подавали только белый рис, непозволительную роскошь для простолюдинов, но семья Чэнь была богата и могла себе это позволить. К рису всегда полагалось не меньше дюжины закусок из мяса, рыбы и овощей. Когда кто-то болел, в кашу добавляли овёс, поскольку считалось, что овсяной отвар целебен. А в цинлоу ему как-то довелось попробовать похлёбку из пшеницы: слуга перепутал заказ. Обо всём прочем Чэнь Ло имел смутное представление.

– Это лесной горох, – сказал Сяоцинь. – Им быстро наедаешься, и он полезный.

– Мышиный горох? – брезгливо переспросил Чэнь Ло.

– Не мышиный, а лесной, – всплеснул руками мальчишка. – Дикорос. Знаешь, что это такое?

Чэнь Ло издал неопределённое мычание и опять воззрился на ложку с кашей. Цвет, к слову, тоже доверия не внушал.

– Птицы растаскивают зёрна, те падают в землю и прорастают, – терпеливо принялся объяснять Сяоцинь, выхватив ложку и толкая её в губы Чэнь Ло. – Если хорошенько поискать, то можно найти и дикорастущую пшеницу.

– С ложечки ты меня кормить, что ли, собрался? – буркнул Чэнь Ло, отворачиваясь, и отнимая ложку у мальчишки. – Я сам могу поесть.

Под пристальным взглядом Сяоциня пришлось сунуть ложку в рот и жевать. К такой грубой пище Чэнь Ло не был приучен, потому на лице его обосновалось недовольное, даже кислое выражение.

– Маньтоу бы сейчас съесть, – вздохнул он, с усилием вталкивая в рот вторую ложку каши.

– Фу, – не скрывая отвращения, сказал Сяоцинь, – как можно есть блюдо с такой историей?

Чэнь Ло выгнул бровь, но, прежде чем он успел ответить, Сяоцинь начал взахлёб пересказывать легенду о маньтоу.

В стародавние времена, когда царств на свете было десять раз по десять, сошлись на поле брани два войска и сражались три луны и три солнца.