Между прочим, весь мир выворачивается наизнанку. Повсюду видишь кости скелетов, похожие на спицы от зонтика, валяющиеся в сточных канавах после жестокой бури. Куда ни глянь, повсюду одно – всякий, кто имеет глаза, увидит осклабившийся скелет. Художник, родившийся в наше время, – живой символ этой скорчившейся наготы. Он ищет мяса, чтобы покрыть свой голый остов, малую толику плоти, чтобы скрыть кровь, пролитую при его рождении. Он хочет выбраться из смирительной рубашки, наброшенной на него прежде, чем он смог поднять руки. Он хочет содрать шоры, которые ему нацепили прежде, чем он смог хоть одним глазком взглянуть на мир.

Все, что художник теперь делает, находится в пределах коротковолновой передачи – едва заметных вибраций матки. Он работает над рождающимися образами, мучительно пытаясь выдавить из своей прямой кишки некие скрытые формы. Он все видит с позиций филогенеза и онтогенеза. Он кровосмеситель, извращенный на корню. Его убивает и замещает собственный сын, ибо он не утвердил свою власть над жизнью и смертью. А мать, словно Осирис, отчаянно шарит вокруг в поисках утраченных гениталий.

Когда зачахнет живое тело, ничего не остается, кроме как взять голые кости, прижать их к груди, обнять, согревая. Жизнь пробивается сквозь скелет каким-то чудодейственным образом. На краю отчаяния то, что кажется нам бесполезным и мерзостью, встает и идет, встает и обрастает плотью, встает и поет. То, что мы вынашиваем в себе, что извлекло форму и суть из неразложимых элементов, – финальное вдохновение. Износившись до такого предела, мы касаемся узла, последнего связующего звена между жизнью и смертью. На той предельной крайности жизни, именуемой смертью, мы вновь обретаем простоту органических единств.

При отливе в сознании не остается ничего, кроме атомной структуры. В последний момент жизни мысль настолько истончается, что структурный элемент перестает себя выражать. Химия сознания становится алхимией духа. Мультивселенная творит вселенную. Значение восстанавливается через форму.

Мир вечно умирает и вечно возвращается к жизни. Прилив и пульс, и тайна возвращения воды. В смертельнейшей зоне мысли чудо просачивается обратно и озаряет бледный труп отчаяния. Натянутый, напряженный мир, в котором обитает разум, становится все меньше и меньше и все сильнее и сильнее повергает в трепет. Чувство жизни растет по мере того, как проливается свет на формы и символы. Звезды выбирают направление точно так же, как плод, движущийся навстречу своему рождению. До сих пор это остается загадкой, но с рождением все внимание сосредоточено на творении. Едва осознана священность тела, космос вступает в свои права. И как только задан космический ритм, все здание жизни разражается мелодией.

Для всецело творческого индивидуума, творческого по призванию, нет ни времени, ни пространства, ни рождения, ни смерти. Чувство Бога усиливается настолько, что все – и органическое, и неорганическое – отбивает священный ритм.