|
Книга была задумана во время поездки в Женеву, а в декабре 1833 года, спустя всего три месяца после встречи с госпожой Ганской, рукопись была начата. «Серафита» должна была стать, по собственным словам Бальзака, «шедевром, каких еще не видывал свет». И она стала им, несмотря на все огрехи, пророчества критиков и явное пренебрежение и злословие, выпавшие на ее долю. Сам Бальзак никогда не сомневался в ее ценности и уникальности, что иногда случалось по отношению к другим его произведениям. Включенная впоследствии в «Человеческую комедию», она на самом деле является частью «Философских этюдов». В посвящении госпоже Ганской Бальзак говорит о романе как о «созданной неким добропорядочным художником балюстраде, на которую опираются пилигримы, любуясь клиросом какого-нибудь изящного храма и размышляя о смертности человека». Разделение книги на семь частей имеет, разумеется, оккультный смысл. Повествовательные эпизоды перемежаются отступлениями и размышлениями, что для работы не столь выдающейся было бы убийственно. Рассматриваемый же с точки зрения внутренней логики (а иное прочтение его невозможно), роман являет собой образец безупречности. Бальзак сказал все, что хотел сказать, – притом быстро, точно и красноречиво. Мне вспоминаются последние квартеты Бетховена, где воля торжествует в своей подчиненности высшему замыслу.
Я принимаю «Серафиту» безоговорочно как мистическое произведение высшего класса. Хоть и кажется очевидным, что оно вдохновлено творчеством Сведенборга, я знаю, что книга обогащена также другими учениями, принадлежащими Якобу Бёме, Парацельсу, святой Терезе, Клоду де Сен-Мартену и другим. Как писатель, я также знаю, что книгу, подобную этой, невозможно написать без помощи свыше. Ее охват, ослепительная ясность, мудрость, конечно, божественны, а ее сила и красноречие выдают в ней все качества произведения, продиктованного если не Богом, то ангелами. Книга, собственно, и написана об ангеле в человеческом обличье, который не мужчина и не женщина, а, скорее, то она, то он, и всегда что-то большее, не «некое существо, – как замечает один из героев, – а все творение». В любом случае, будь оно Серафитой или Серафитусом, и, как заявляет автор, пусть «даже ученые люди затруднились бы в этом случае обозначить пол», предмет изображения книги – некое существо, исполненное такого сияния, что поведение его, приводящее в замешательство тупоумных критиков, никогда не смутит серьезного читателя. Те, кто знает, о чем написана книга, разделят чувства молодого венского студента, который, отважившись заговорить с Бальзаком на улице, попросил у него разрешения поцеловать его руку, написавшую «Серафиту». Изложенные в книге события почти так же просты и сжаты, как эпизоды жизни Иисуса Христа. Как и в драме последнего, иерархический порядок событий «Серафиты» прямо противоположен исторической, временной перипетии. Общее представление потрясает: время останавливается, и в страшной, всеобъемлющей тишине, окутывающей таинственное существо по имени Серафита, можно на самом деле услышать, как растут крылья, которые унесут ее вверх, в тот мир, о котором Бальзак знал с тех самых пор, как его, мальчика в Вандомском коллеже, навестил ангел. Роман символичен и преисполнен откровений от начала и до конца. Он не ограничен, как «Луи Ламбер», тем, что я мог бы назвать интеллектуальной составляющей оккультизма. |
