|
На пятнадцатом году жизни, когда автор якобы расстается со своим двойником в Вандомском коллеже, он говорит: «Ты-то будешь жить, но я умру. Если я смогу, я явлюсь тебе». В повествовании он является ему, но лишь для того, чтобы увидеть Луи сошедшим с ума, а вот в жизни так к нему и не вернулся. Интересно отметить, что после столь странного пророческого прощания с самим собой Бальзак сразу же переходит к описанию внешности своего двойника с точным упоминанием роста Луи и многозначительным пояснением: «и больше он уже не вырос». В середине повествования, в интермедии на два коротких абзаца, где описывается переход от известной жизни Луи к последующей воображаемой жизни разлагающегося во плоти мистика, Бальзак отмечает, что, рассказывая о молодости Луи, обрисовывает «скрытую от всех жизнь, которой я обязан единственными счастливыми часами и единственными приятными воспоминаниями моего детства. За исключением этих двух лет, вся моя жизнь была полна лишь тревог и неприятностей».
Книга является попыткой со стороны писателя оправдаться не только перед миром, но и перед самим собой. Разбираемые в ней мученичество и распятие гения – это защита реального Бальзака, которому отказывали в признании. Он неистово обличает критиков, неспособных оценить в беллетристе более важные его достижения как мыслителя, визионера и пророка. (В отношении Луи Ламбера он говорит: «Я полагал бы, что нужно оплакивать в его лице потерю гения, равного Паскалю, Лавуазье и Лапласу». И далее там следует: «Его философские рассуждения, несомненно, давали возможность причислить его к великим мыслителям, появлявшимся через различные промежутки времени среди людей, чтобы открыть им в первоначальном виде принципы будущей науки, корни которой растут медленно, но затем приносят прекрасные плоды в мире разума».) Однако прежде всего удручает писателя и подвигает его на создание этого душераздирающего этюда о крушении личности неспособность критики обнаружить в нем «ангела». В книге рассказывается, как ценой разума и рассудка этот ангел в конечном итоге духовно освобождается; в то время как в жизни он погибает, но на его месте торжествует художник. То, что говорил о святом Франциске Честертон, верно также и для Бальзака, – он тоже был связан с разумом невидимой и неразрывной нитью. Но стоило ли это того? Если Луи Ламбер, можно сказать, поддался безумию – хотя и это допущение спорно, если читать Бальзака внимательно, – то сам он, человек неукротимой воли и храбрости, определенно сдался на милость еще худшей судьбе. Он стал жертвой славы и успеха. Возвышенные амбиции гения не принесли ему ничего, кроме испытаний и бедствий, и преждевременно свели в могилу в тот самый момент, когда он, решив отдохнуть, надеялся воспользоваться плодами своих титанических трудов. Даже великая любовь, которой он добивался семнадцать лет, выстраивая для жизни солидный и безопасный фасад, была у него отобрана. Он подарил ей в замужестве вместо себя живой труп. Точно так же как «Серафита» была написана для госпожи Ганской, его идеальной любви, так и «Луи Ламбер» был написан для его Dilecta, госпожи де Берни, не только его преданной любовницы, но также матери, потому что Бальзак не знал материнской любви. У да Винчи было две матери; у Гёте была самая лучшая мать, какая только может быть у гения, а Бальзак был лишен любви и нежности, в которых он нуждался больше, чем Гёте или да Винчи. |
