|
Обращаясь к прошлому, и в повествовании, и в своей душе, Бальзак спешит вперед: «Вильфрид приходил, чтобы рассказать о своей жизни, утвердить величие своей души грандиозностью своих ошибок, продемонстрировать руины своих пустынь». Он подчеркивает, что в тот день, когда Вильфрид впервые увидел Серафиту, «вся его прошлая жизнь была забыта». (Не имеет ли он в виду прошлые жизни?) В тот самый момент, по ходу повествования, когда Вильфрид собрался было рассказать ей о своей жизни, о своей великой любви, «перед ним разверзлась пропасть, в нее проваливалась его бредовая речь, а из глубины этой пропасти поднимался голос, делавший Вильфрида совсем другим – ребенком шестнадцати лет». В эти насквозь просвечивающие слова Бальзак вкладывает два мгновения наивысшего восторга, когда-либо им испытанного. Первое – когда он мальчиком учился в Вандомском коллеже и, бесспорно, видел ангелов и разговаривал с ними. Второе произошло, когда он встретил госпожу Ганскую или, возможно, прямо перед тем. Двадцать шестого сентября 1833 года, именно тогда он впервые встретил ее в городе Невшатель. В декабре того года, как я уже упоминал, он начал писать «Серафиту». На протяжении всей своей жизни, по данным исследователей, он по-настоящему был счастлив всего лишь несколько недель. Описание эмоций Вильфрида при встрече с Серафитой точно копирует чувства Бальзака при встрече с госпожой Ганской, иллюстрирует его радость и устремления в ту минуту. Он боролся семнадцать лет за то, чтобы привязаться к этой женщине, и поэтому придал ее человеческому облику форму чаши избрания, чьи животворные воды ему уже довелось испить. В Ганской Бальзак искал спутницу, которая, как он надеялся, сопроводила бы его до царства Сияющего света. Краткий союз с ней и сила его переживаний воскресили в нем воспоминания о юношеских видениях и восторгах, в результате которых ангел внутри него проснулся и заговорил. Писатель на время перевоплотился в Луи Ламбера, с которым расстался в юности. Никого подобного ему Бальзак так никогда и не смог отыскать, с тех пор как выбрал земное убежище, в котором отсутствовало его истинное «я». «Приходилось ли кому-нибудь ощутить, – говорит он о Вильфриде, – как возвращаются молодость [Вильфриду всего только тридцать шесть] и чистота после прозябания в старости и барахтанья в грязи? Неожиданно Вильфрид полюбил так, как не любил никогда в жизни: тайно, убежденно, ужасно, до безумия». Как известно, госпожа Ганская была достаточно хрупким, поврежденным человеческим сосудом, но Бальзаку она казалась существом, поддерживавшим пламя внутреннего огня. Я склоняюсь к мысли, что это она уберегла его от печальной судьбы, которую он предначертал Луи Ламберу. Она сумела навести порядок в душевном расстройстве Бальзака и приковала его к земле. Но, находясь под чарами этой всепоглощающей любви, творческая личность внутри него, избегнув гибели, преображала мир в живое создание, в сердце которого была земля, на которой Бальзак жил, передвигался и был тем, кем он был.
Примерно в середине книги расположена четвертая глава, которая, как и положено четвертой главе, является центральной: скала в ней превращается в живые воды. Адресованные прежде всего пастору Беккеру, этому символу сомнения, слова Серафиты бьют, как вспышки молнии. Пастор Беккер – это Европа, та Европа, которая, как мы читаем далее, «поверит лишь тому, кто раздавит ее железной пятой». |
