Однако продолжим. В красках обсудив Сведенборга, пастор Беккер рассказывает своим слушателям о происхождении Серафиты. Барон Серафитус, который был «самым странным учеником шведского Пророка», при рождении Серафиты распорядился, чтобы ее не крестили «водой земной Церкви», поскольку она уже «крещена в огненной купели Неба». «Этот ребенок останется свежим цветком», – были его слова. Мы могли бы добавить – цветком уникальным, который не воспроизводит свой род. Цветком, похожим на тот, который Серафита сорвала для Минны на горной вершине, – «настоящим чудом, распустившимся под дыханием ангелов». Посреди последовавшего разговора в комнату врывается Давид, старый слуга, и сообщает, что Серафита борется с демонами. Все четверо отправляются в Шведский замок, где живет Серафита. Они видят в окно, что она застыла в молитве. Внезапно под звуки небесных напевов она исчезает прямо у них на глазах. Это ошеломительное видение у каждого вызывает разные чувства: у пастора Беккера – сомнение, у Минны – благоговение, у Вильфрида – страсть.

На этом повествование прерывается, якобы с целью подробнее описать характер Вильфрида и зарождение его любви к Серафите. В действительности же это описание служит Бальзаку приемом, который позволяет ему раскрыть суть мучающей его потаенной борьбы. Упомянув, что Вильфрид находится в расцвете лет (в сущности, в возрасте Бальзака на тот момент), что он изучал законы человечества и «корпел над книгами, вобравшими в себя совершенные когда-то людьми поступки», Бальзак называет его Каином, у которого еще оставалась надежда на отпущение греха в странствиях на краю земли. («Минна подозревала в нем каторжника славы».) Не эллиптическая ли это аллюзия на убийство своей настоящей самости, описанная Бальзаком в «Луи Ламбере»? И не имел ли Бальзак в виду собственную любовь, которую он убил, чтобы пойти по дороге славы? Так или иначе, две последующие страницы нужно читать как палимпсест. Вот его содержание: «Он по необходимости бежал от жизни общества, подобно тому как большой грешник ищет убежище в монастыре. Угрызения совести – добродетель слабых – не терзали его. Угрызения совести – признак беспомощности, ведущей к новым ошибкам. Лишь покаяние – признак силы, оно венчает все. Но и бродя по свету, ставшему его монастырским убежищем, Вильфрид нигде не нашел бальзама для своих ран; нигде он не повстречал существа, к которому смог бы привязаться. У таких, как он, отчаяние иссушило источники желания. Он относился к тому роду душ, которые, схватившись со страстями и оказавшись сильнее их, обнаруживают, что им уже некого сжимать в своих железных объятиях; у них не было случая встать во главе себе подобных, чтобы бросить под копыта своих коней целые народы, но они могли бы выкупить ценой ужасных жертв способность разрушить себя в какой-либо вере: что-то вроде живописнейших скал, с нетерпением ожидающих мановения волшебной палочки, по которому могли бы вырваться наружу глубокие источники». Трудно представить нечто более открытое и обличительное, чем эти слова, которые, я уверен, Бальзак относил к себе. Но, словно их было недостаточно, подгоняемый порывом высказаться, он продолжил: «Испив до дна кубок земной любви… он [Вильфрид] вдруг обнаружил сверкающую прозрачными волнами драгоценную вазу».