— Кое-что рассказывал, только ты не хотела слушать, — сказал Сергейчик. — Надо было, чтобы папке морду начистили, тогда ты захотела что-то понять.

— Да, — не обиделась Кэтрин. — Я за тебя здорово испугалась, папка. А ты мне когда-нибудь расскажешь, что в Америке делал? Я же не знала, что он разведчик, — объяснила она Маше. — Думала, какой-то десятый помощник второго секретаря, посольские шоферы с ним на «ты». Приезжаем в Москву, а он — бац, приходит в форме… Так расскажешь?

— Почему бы и не рассказать? — пожал плечами Сергейчик. — Лет через пятьдесят. Запросто!

Кэтрин и Маша засмеялись. Сергейчик им подхихикивал уголком разбитого рта.

Глава XXXI

Запасной вариант резидента

Обед переходил в ужин. Из пятерых человек, в разное время подсевших за стол американского резидента, один был его агентом, а остальные — листьями в лесу. Агент удачно вписался в компанию: к месту процитировал Есенина, развеселил всех тостом: «Лучше маленькая Москва, чем большая Колыма». Без подсказок его стали считать приезжим писателем не то из Якутска, не то из Магадана.

Когда-то в ресторан Центрального дома литераторов пускали только писателей, а в наши дни туда может зайти любой. Но слава писательского за рестораном осталась и надежно служила резиденту. Где еще пообедать сотруднику по культурным связям, как не в Доме литераторов, тем более что он в пяти минутах ходьбы от посольства…

Официант сменил уже два опустевших графинчика водки. Речи лились рекой. Пили за две литературы — американскую и русскую. В первенстве русской никто не сомневался. Но, поскольку за все платил Бистрофф, подчеркивали, что у американской великий прапрародитель — Шекспир и достойный отец — Марк Твен.

— Марка Твена я не признаю, — заявил критик по фамилии Лебеда. — У нас он бы не пробился дальше третьего ряда. Встал бы где-нибудь между Маминым-Сибиряком и Гариным-Михайловским.

— А «Гекльберри Финн»?! — возмутился поэт Глеб Кузьмин. — Вся американская литература вышла из одной книжки: «Гекльберри Финн»!

— Какая книжка, такая и литература, — отвечал критик.

— Мне с Марком Твеном детей не крестить. Но если б ты обидел Достоевского… — сказал Глеб Кузьмин таким тоном, как будто с Достоевским он собирался крестить детей в самом скором времени.

И Лебеда обидел Достоевского:

— Да что в нем особенного?! Весь мир ахает: «Достоевский, знаток загадочной русской души!» А знаток вырезал из газет колонки уголовной хроники и по ним клепал свои романы. Многословный детективщик, Александра Маринина девятнадцатого века!

Поэт схватил критика за грудки. Со стола посыпались тарелки.

Бистрофф встал и быстрым шагом пошел прочь.

— Ребята, а кто платит?! — вскочил его агент. — Пойду догоню! — И побежал за резидентом.

«Смылся», — решили остальные и хотели последовать его примеру. Но над столом навис официант:

— Господа, а расчет?!

Трюк этот выдумал Бистрофф, обнаружив у русских ужасную манеру: если один пошел в туалет, то половина стола поднимается с ним за компанию. А ему нужно было уединиться с агентом.

Чтобы попасть в туалет ЦДЛ, нужно пройти коротким коридорчиком за книжным ларьком. Там будет лестница: вниз — в туалет, наверх — в служебные комнаты. Резидент и его агент поднялись к запертой двери. Сотрудники уже разошлись по домам, и никто не мог их увидеть.

Агент был вором в законе, «смотрящим» над целым районом Москвы, и числился исполнительным директором торговой фирмы.