|
Все время он твердил про себя слова, которые любила повторять ему бабушка: «Терпи! Когда рождается человек, с ним рождается и его работа». Краешком глаза он увидел, что в дверь кабинета вломилась тетя Кассандра – тучная, раздувшаяся, как тесто на опаре, женщина. Широкая кость, пышные бедра, груди и ягодицы, басистый, вполне под стать ее дородности, голос не делали, однако, тетю Кассандру счастливой. Заботиться о счастье других она тоже не считала нужным. «Счастье, – твердила она, – бывает только на том свете». Густой, утробный голос Кассандры, требовавшей объяснить ей, что происходит, отдавался в ушах Микеланджело гораздо больнее, чем оплеухи ее мужа. Но вдруг все крики и удары оборвались, и мальчик понял, что в комнату вошла бабушка. По старушечьи одетая во все черное, с чудесно изваянной головой, хотя, пожалуй, и некрасивая, бабушка применяла свою родительскую власть только в минуты острых семейных раздоров. Лодовико не любил ее обижать. Он сразу отошел в сторону и тяжело опустился в свое кресло. – Ну, спор, можно сказать, копчен, – сказал он. – Я воспитал тебя, Микеланджело, не затем, чтобы ты заносился и мечтал о чем то великом, – тебе надо лишь наживать деньги и поддерживать честь рода Буонарроти. Не вздумай еще раз заговорить о каком то там ученичестве у художников! Микеланджело был рад тому, что мачеха усердно хлопотала над своей кулебякой и не могла отлучиться из кухни: в комнату отца и без того набилось слишком много зрителей. Монна Алессандра сказала, обращаясь к Лодовико, сидевшему у стола: – Пойдет ли мальчик в цех шерстяников и будет сучить там пряжу или вступит в цех аптекарей и будет смешивать краски – какая разница? Ведь на те деньги, которые останутся от тебя, не прокормить даже пятерых гусей, не то что пятерых сыновей. – Старуха говорила это без всякого упрека: она хорошо знала, что причиной разорения семьи послужили опрометчивость и неудачи ее покойного мужа, Лионардо Буонарроти. – Всем пятерым твоим сыновьям, Лодовико, надо где то пристраиваться: пусть Лионардо идет в монастырь, если он хочет, а Микеланджело в мастерскую к художнику. Раз мы не можем им помочь, то зачем же мешать? – Я пойду в ученики к Гирландайо, отец. Вам надо подписать соглашение. Это будет на благо всей семьи. Лодовико недоуменно посмотрел на сына. Неужели в него вселился злой дух? Уж не отвезти ли мальчишку в Арецио, чтобы изгнать этого духа? – Микеланджело, ты несешь такую чушь, что внутри у меня все переворачивается от злости. – И тут Лодовико привел последний, решающий довод: – Ведь у нас нет ни единого скудо, а за ученичество у Гирландайо надо платить. Это была минута, которой Микеланджело давно ждал. Он сказал тихо и мягко: – Никаких денег не потребуется, padre. Гирландайо согласен, если я буду у него учиться, платить деньги вам. – Платить мне! – подался вперед Лодовико. – Почему он должен платить лишь за то, что ты соизволишь у него учиться? – Потому что он считает, что у меня крепкая рука. Откинувшись на спинку кресла, Лодовико долго хранил молчание. – Если господь не поддержит нас, – сказал он наконец, – мы будем нищими. Право, не могу понять, в кого ты такой вышел? Уж конечно, не в Буонарроти. Видно, порча идет от твоей матери. Тут кровь Ручеллаи! Он произнес эту фамилию с такой гримасой, будто выплюнул кусок червивого яблока. Микеланджело еще не слыхал, чтобы в доме Буонарроти когда нибудь называли вслух род его матери. А Лодовико сразу же перекрестился, видимо, больше от растерянности, чем из благочестия. |
