|
Я применился бы к нему, изучил его нутро, его структуру. – Бертольдо велел закупать мрамор лишь тогда, когда рисунки и модели уже готовы, – так проще выбирать соответствующий блок. – Тут возможен и другой взгляд на вещи, – задумчиво сказал Микеланджело. – Ведь это же, по моему, вроде венчания… – Ну, раз так, я совру что нибудь Бертольдо, и завтра мы сходим в лавку. Во Флоренции, в районе Проконсула, было множество складов, где хранились камни всяких размеров и всякого назначения: гранит, травертин, цветные мраморы, готовые строительные блоки, дверные косяки и притолоки, подоконники, колонны. Но разыскать такой кусок каррарского мрамора, о каком мечтал Микеланджело, не удавалось. – Давай ка съездим к каменотесам в Сеттиньяно, – предложил Граначчи. – Там то уж найдем, что нам надо. На старом дворе, где Дезидерио некогда обучал Мино да Фьезоле, Микеланджело увидел глыбу мрамора, которая его пленила в первую же минуту. Глыба была средних размеров, но каждый ее кристалл словно сиял и лучился. Микеланджело лил на нее воду, чтобы обнаружить малейшие трещины, колотил по краям молотком и слушал, как она звучит, выискивал любой порок, любое пятнышко или полость. – Вот это камень! – радостно сказал он Граначчи. – Из него выйдет Богородица с Младенцем. Но надо посмотреть на него утром, при первых лучах солнца. Тогда уж я твердо скажу, что это не камень, а совершенство. – Не сидеть же мне здесь до утренней зари и любоваться на твой камень… – Нет, что ты! Тебе надо лишь условиться о цене. А я выпрошу у Тополино лошадь, и ты доберешься до дому и будешь спать в своей кровати. – Знаешь, дружище, не очень то я верю в это колдовство с первыми лучами солнца. По моему, это одни пустые слова, глупость. Ну что ты можешь разглядеть на утренней заре, если все видно и сейчас, при дневном свете? Я думаю, это какой то языческий обряд: с восходом солнца умилостивляют и благодарят духов гор. Разостлав одеяло на дворе у Тополино, Микеланджело проспал там ночь и поднялся до рассвета; когда первые лучи солнца тронули гребни холмов, он уже сидел перед своим камнем. Тот весь был пронизан светом. Его можно было видеть насквозь, во всех направлениях, проникая взглядом в самую толщу. В нем не было никаких изъянов: ни трещин, ни полостей, ни затемнений; вся поверхность глыбы сияла, как бриллиант. – Ты – благородный камень, – сказал Микеланджело негромко. Он расплатился за мрамор золотыми монетами, взятыми им у Граначчи, погрузил камень на повозку и тронулся в путь: в повозку были запряжены те самые волы, на которых он ездил в каменоломни Майано еще шестилетним мальчиком. Он перевалил через холмы, повернул вправо у Варлунго, затем поехал по берегу Аффрико, миновал древние ворота При Кресте, обозначавшие четвертую границу города, и, пробираясь по Борга ла Кроче, оказался у больницы Санта Мария Нуова; близ дворца Медичи повернул вправо, на Виа Ларга, и через площадь Сан Марко подкатил к воротам Садов – гордый и счастливый, будто привез не камень, а невесту. Двое каменотесов помогли ему снять мрамор и уложить его под навесом. Затем он перетащил сюда из павильона столик для рисования и весь нужный инструмент. Обнаружив Микеланджело в столь глухом уголке Садов, Бертольдо был крайне удивлен: – Неужели ты хочешь сразу же браться за резец? – Нет, до этого еще далеко. – Тогда зачем ты вынес свои вещи из павильона? – Потому что я хочу работать в тишине. – В тишине? Да ведь здесь целый день слышны звуки молотков: скальпеллини работают совсем рядом. |
