|
– В тишине? Да ведь здесь целый день слышны звуки молотков: скальпеллини работают совсем рядом. – Я люблю эти звуки. Я слышал их почти с пеленок. – Но я должен проводить большую часть времени в павильоне. А если бы я был подле тебя, я бы мог что то подсказать тебе, при нужде что то исправить. Микеланджело подумал минуту, потом сказал: – Бертольдо, мне надо побыть наедине с самим собой, поработать без всякого присмотра – даже без вашего. Если мне нужно будет что то спросить, я сам к вам приду. Губы Бертольдо дрожали. – Так ты наделаешь гораздо больше ошибок, саго, и тебе нелегко будет исправить их. – Разве это не лучший способ обучения? Довести свою ошибку до ее логического конца? – Но добрый совет помог бы тебе сберечь время. – Времени у меня достаточно. В усталых бледно голубых глазах Бертольдо мелькнуло что то отчужденное. – Ну, конечно – улыбнулся он. – У тебя достаточно времени. Если понадобится помощь, приходи ко мне. Вечером, когда почти все уже покинули Сады, Микеланджело обернулся, почувствовав на себе пылающий взгляд Торриджани. – Значит, ты так загордился, что уже не хочешь рисовать рядом со мной? – Ах, это ты, Торриджани! Я хотел немного уединиться… – Уединиться! От меня? От своего лучшего друга? Тебе не надо было никакого уединения, пока ты был новичком и нуждался в помощи товарищей. А теперь, когда тебя отличил Великолепный… – Торриджани, поверь мне, все остается по старому. Ведь отсюда до павильона не больше двадцати саженей… – Это все равно что двадцать верст. Я говорил тебе, что, когда ты начнешь ваять, я поставлю твой рабочий верстак рядом со своим. – Я хочу сам делать свои ошибки и сам отвечать за них. – Не означает ли это, что ты боишься, как бы мы не воспользовались твоими секретами? – Секретами? – Микеланджело уже не на шутку сердился. – Какие могут быть секреты у скульптора, который только еще начинает работать? Ведь это первое мое изваяние. А у тебя их, наверно, с полдюжины. – И все таки не я тебя отвергаю, а ты меня, – упорствовал Торриджани. Микеланджело замолк. Нет ли какой то доли истины в этом обвинении? Да, он восхищался Торриджани, восхищался его красотой, его анекдотами и рассказами, его песенками… но сейчас ему не хотелось уже ни разговоров, ни анекдотов, его мысли были заняты одним – камнем, который с вызовом стоял прямо перед его глазами. – Ты предатель! – сказал Торриджани. – Когда то я сам был под покровительством старшего. Но тот, кто предает старшего, обыкновенно плохо кончает. Через несколько минут явился Граначчи, вид у него был сурово озабоченный. Он осмотрел все, что было под навесом: наковальню, грубый широкий стол на козлах, скамьи и доску для рисования на подъемной платформе. – Что стряслось, Граначчи? – Торриджани скандалит. Он вернулся в павильон туча тучей. Сказал несколько злых слов про тебя. – Я слышал их и сам. – Имей в виду, Микеланджело, я сейчас смотрю на это дело совсем ионному. Год назад я предупреждал тебя, чтобы ты не очень то льнул к Торриджани. А теперь я говорю, что ты несправедлив. Не отталкивай его так резко… Твои мысли и чувства поглощены теперь мрамором, я знаю, но Торриджани не способен это понять. Ничего волшебного в мраморе он не видит. Он объяснит твое охлаждение – и это будет с его стороны вполне естественно – только тем, что ты попал ныне во дворец. Если мы будем отвергать друзей лишь потому, что они нам надоели, с кем же в конце концов мы будем дружить? Ногтем большого пальца Микеланджело чертил на камне какой то силуэт. |
