|
Хотя Лоренцо считал Джулио членом семейства Медичи, Пьеро и Альфонсина презирали его, как незаконнорожденного, и молодой человек мог завоевать себе место под солнцем, лишь добившись расположения одного из своих кузенов. Он прилепился к пухлому добродушному Джованни и интриговал так искусно, что скоро принял на себя все его заботы и начал делать за пего буквально все – он оберегал кузена от неприятностей, думал о его удовольствиях и забавах; любой вопрос он решал за пего так, как его решил бы в случае необходимости сам Джованни. Считалось, что, когда Джованни станет настоящим кардиналом и переедет в Рим, Джулио тоже последует за кузеном. – Я благодарен тебе за визит, Джованни. Это такая любезность, – сказал Микеланджело. – А я к тебе не с визитом, – ответил Джованни; голос у него был густой, низкий. – Я пришел позвать тебя на охоту, которую я устраиваю. Во дворце это самый веселый день во всем году. Микеланджело уже слышал об этой охоте: он знал, что лучшие ловчие Лоренцо, его грумы и вершники заранее посылаются в горы, в те места, где в изобилии водятся зайцы, дикобразы, олени и кабаны; там огораживается парусиной большое пространство, а жители близлежащих деревень следят, чтобы олени не перепрыгивала через изгородь, а кабаны не делали в ней дыр и тем не нарушали бы всего замысла охотников. Микеланджело никогда еще не видал, чтобы флегматичный Джованни был так возбужден и радостен. – Прости меня, но, как ты видишь, я весь ушел в мрамор и не могу от него оторваться. Джованни сразу приуныл. – Но ведь ты не какой нибудь мастеровой. Ты можешь работать, когда хочешь. Тебя никто не неволит. Микеланджело сжал и разжал пальцы, охватывающие стержень резца, который он отковал восьмигранником с тем, чтобы инструмент не выскальзывал из руки. – Ну, об этом еще можно поспорить, Джованни. – Кто же тебя удерживает? – Я сам. – И ты действительно предпочитаешь свою работу нашей охоте? – Если хочешь знать, действительно предпочитаю. – Странно! Прямо не веришь своим ушам. Ты что, хочешь только работать и работать? И уж не признаешь никакого развлечения? Слово «развлечение» было столь же чуждым Микеланджело, как слово «удовольствие» семейству Тополино. Он стер ладонью мраморную пыль с мокрой от пота верхней губы. – А не считаешь ли ты, что каждый смотрит на развлечение по своему? Меня, например, мрамор волнует нисколько не меньше, чем охота. – Оставь в покое этого фанатика, – вполголоса сказал Джулио своему кузену. – Почему это я фанатик? – спросил Микеланджело, впервые за все время обращаясь к Джулио. – Потому что ты интересуешься лишь одним своим делом, – ответил за кузена Джованни. Джулио что то вновь тихонько сказал Джованни. – Ты совершенно прав, – согласился тот, и оба молодых человека удалились, не произнеся больше ни слова. Микеланджело опять погрузился в работу, позабыв весь разговор с братьями Медичи. Но скоро ему пришлось вспомнить его. Вечером, когда уже смеркалось и стало прохладно, в Сады явилась Контессина. Оглядев мрамор, она мягко сказала Микеланджело: – Мой брат Джованни говорит, что ты напугал его. – Напугал? Чем я мог его напугать? – Джованни говорит, что в тебе есть что то… жестокое. – Скажи своему брату, чтобы он не смотрел на меня безнадежно. Может быть, я еще слишком зелен, чтобы предаваться удовольствиям. Контессина бросила на него пытливый, ищущий взгляд. – Этот выезд на охоту – любимая затея Джованни. Важнее этого у него ничего нет. |
