|
– Почему? Да потому, что ты ощутил Акрополь во Флоренции, – ответил Фичино. – В душе ты такой же язычник, как и мы. Великолепный, нельзя ли принести из твоей приемной ту античную стелу – надгробный рельеф с сидящей женщиной? Дворцовый грум без замедленья притащил в кабинет не только эту античную стелу, но еще и несколько небольших изваяний Богородицы с Младенцем: глядя на них, платоники старались доказать Микеланджело, что его работа не имеет ничего общего с христианской скульптурой. – Я и не думал кому либо подражать, – уже немного сердясь, говорил им Микеланджело. – Я хотел сделать нечто оригинальное. Лоренцо следил за этим спором с большим удовольствием. – Друзья, Микеланджело добился синтеза: в его работе слилось греческое и христианское начало. Он чудесно сочетал ту и другую философию в едином сплаве. Вы должны это видеть совершенно ясно: ведь вы всю жизнь только и стараетесь примирить Платона с Христом. «А что Мария изображена в момент, когда она решает свою судьбу и судьбу сына, об этом никто и не обмолвился, – думал Микеланджело. – Может быть, эта мысль запрятана в рельефе слишком глубоко? Или они считают, что и это от греков? Поскольку дитя еще не принесено в жертву?» – Allora, давайте поговорим о самой скульптуре, – ворчливо заметил молчавший до сих пор Бертольдо. – Хорошо это сделано? Или плохо? Кто не опасался задеть самолюбие Микеланджело как будто его и не было в комнате. Он понял, что его Первая большая работа нравится платоникам потому, что они рассматривают ее как плод гуманизма. Они восхищены смелостью Микеланджело, повернувшего младенца Христа спиной к зрителю, восхищены благородной мудростью образа Марии. Их радовали достижения Микеланджело в области перспективы: ведь скульптура в топору перспективы почти не знала. Ее пытался применить, высекая своих богородиц, Донателло, но и у него дело сводилось к тому, что за спиной главных фигур едва проступали изображения ангелов и херувимов. Всех подкупало, с каким напряжением и силой высек Микеланджело образы Марии, Христа и Иоанна; ученые согласились, что этот полный жизни рельеф – один из самых лучших, какие им приходилось видеть. Однако ученым нравилось в этой работе далеко не все. Они напрямик говорили Микеланджело, что лицо богородицы слишком стилизовано, а обилие складок на ее платье отвлекает внимание зрителя. Фигура младенца выглядит чересчур мускулистой, рука его подогнута некрасиво и неловко; Иоанн изображен слишком крупным, в нем чувствуется что то грубоватое… – Стойте, стойте, – воскликнул Лоренцо, – ведь наш юный друг трудился над своим проектом не меньше полугода… – …и разработал его вполне самостоятельно, – перебил Великолепного Бертольдо. – Советы, которые я ему давал, касались только техники. Микеланджело встал, ему хотелось, чтобы его слушали все. – Во первых, я ненавижу и одеяния и складки. Мне хочется ваять только обнаженные фигуры. И здесь я просто запутался со складками. Что касается лица богоматери то я его не нашел. Я хочу сказать, не нашел в своем воображении и потому не мог ни нарисовать его ни изваять с большей… реальностью. Но теперь когда работа закончена, я должен объяснить, чего я хотел добиться. – Мы полны внимания, – улыбнулся Полициано. – Я хотел сделать фигуры такими подлинными, такими живыми, чтобы вы чувствовали, что они вот вот вдохнут в себя воздух и двинутся с места. Затем, робея и смущаясь, он объяснил, какую минуту переживает его богоматерь, как тяжело ей решиться на жертву. Лоренцо и четверо платоников, смолкнув, смотрели на изваяние. |
