– Значит, как я полагаю, тебе известно буддистское понятие кармы. Такие, как ты, всегда расплачиваются, Бени. Всегда.

– Разумеется, – снова хихикнул Бени. – Ты это серьезно?

Вскоре они дошли до помещения, формой напоминающего амфитеатр. Его иол был отполирован, как в храме. Лестница, вырубленная в скале, заканчивалась именно там. Имхотеп прошел вперед, зажигая от факела многочисленные древние светильники, вделанные в стены. Хотя утварь и резные барельефы покрывала густая паутина, осветившийся зал поражал своим великолепием. Тут и там возвышались статуи Анубиса. Многочисленные изображения других богов стояли в нишах и на полках. Посредине зала располагался массивный алтарь из темного камня. Он был искусно изукрашен крылатыми скарабеями, головами кобр и рогами баранов. Как истинная дочь археолога Говарда Карнахэна, Эвелин не могла не восхититься этой мрачной красотой.

Однако в ее положении заложницы ожившей мумии вид жертвенного алтаря не пробуждал у девушки приятных мыслей.

Именно в этот момент эхо выстрела О'Коннелла, разделавшегося с жуком, достигло ушей Имхотепа, его гостьи и его слуги.

Верховный жрец нахмурился, а Эвелин просветлела лицом. Она понимала, что О'Коннелл, а значит и спасение, близки. Мужчина, которого она любила, и ее дорогой брат не погибли при крушении самолета, они живы. Теперь она знала это наверняка.

Холодные красивые черты лица Имхотепа исказила ярость.

На поверхности алтаря Эвелин разглядела осколки сосуда. Судя по иероглифам, которые ей удалось разобрать, в нем хранился какой-то жизненно важный орган. Возможно то, что осталось от сердца Анк-су-намун.

Имхотеп высыпал истлевшие останки на ладонь (это действительно оказалось сердце) и уставился на них с каким-то мрачным обожанием. Потом он крепко сжал кулак, и все превратилось в пыль.

Эвелин содрогнулась. Бени за ее спиной злорадно ухмыльнулся. Так сорванцы-подростки издеваются над чересчур впечатлительными школьницами.

Имхотеп зашагал по залу, остановился, раскрыл Книгу Мертвых и начал торжественно читать заклинания, высеченные на ее обсидиановых страницах. Потом раскрыл ладонь и сдул с нее пыль, в которую превратилось сердце Анк-су-намун. Легкое облачко окутало противоположную стену.

Древняя каменная кладка ожила, как будто за ней кто-то зашевелился.

Настала очередь Бени икнуть и задрожать от страха. Эвелин не упустила бы возможности поиздеваться над Бени, если бы сама не испытывала похожих чувств.

Кладка кое-где осыпалась, и в зале очутились две ожившие мумии. Ничего величественного, как в Имхотепе, в них не было. Обычные, иссохшие, обмотанные бинтами бренные человеческие останки.

Они неуклюже приблизились к Имхотепу (в конце концов, разгуливать им приходилось не часто), неловко поклонились ему и замерли в почтительных позах. Верховный жрец обратился к ним на древнем языке.

– Боже мой! – прошептала Эвелин сама себе, – Это же его жрецы. Его давным-давно умершие слуги.

Бени все сжимал в одной руке револьвер, а другой судорожно перебирал висящие у него на груди религиозные символы и беззвучно взывал ко всем богам подряд.

Выслушав наставления, мумии уже более уверенно скрылись в одном из боковых проходов.

Эвелин сникла: она поняла, что Имхотеп отправил своих прислужников расправиться с О'Коннеллом, ее братом и предводителем медджаев.

С лицом, исполненным удовлетворения, Имхотеп важно приблизился к алтарю. Из широких складок одежды он раз за разом, как фокусник, извлекал похищенные американцами погребальные сосуды. Выставив их в ряд на поверхности алтаря, Имхотеп заговорил, но не по-древнеегипетски, а на иврите.

Эвелин сначала удивилась, но потом сообразила, что Имхотеп, видимо, не хочет, чтобы она поняла, о чем идет речь. А иврит – язык рабов – был известен и жрецу, и Бени.

– Что он говорит? – требовательно обратилась Эвелин к венгру.