|
— Кого вы называете покойником? — Но ведь вы овдовели… — Я?! — воскликнула г-жа де Кавуа в ещё большем изумлении и ещё более сильном испуге, так что кардинал поневоле оторопел. — А почему вы так решили, монсеньёр? — Мне доложили… — сказал всерьез опешивший кардинал. — Выдумки, монсеньёр! Безответственные сплетни! — Но Бувар… — Этот болван не способен отличить мертвого от живого, а больного от здорового! — Но ваше платье… Госпожа де Кавуа сказала смиренно: — Ваше высокопреосвященство, я надела эти одежды в знак траура — но исключительно траура по потере моим Луи и мною самой ваших милостей и доброго расположения! Именно так, ни о чем другом и речь не шла. Припомните, разве я хоть словечком упомянула о том, что мой супруг мертв? — Никоим образом, — вынужден был признать Ришелье. — Ив приемной я тоже не сказала ни словечка о его мнимой смерти, можете справиться! Как я посмела бы хоронить живого человека, в особенности моего любимого Луи? Я просто-напросто пришла к вам в трауре, а остальное выдумали ваши приближенные — и, как я вижу, поторопились ввести вас в заблуждение… — Позвольте! Значит, ваш муж и не болен вовсе? — О, конечно же, он болен! — живо возразила г-жа де Кавуа, уже видя по лицу кардинала, что одержала победу. — Он прямо-таки умирал от горя, лишившись вашего расположения… но теперь, когда я только что услышала от вас, что вы нисколечко на него не сердитесь, я не сомневаюсь, что он моментально выздоровеет, когда я ему передам ваши благосклонные слова… Думаю, вы увидите его даже сегодня, уверена в этом! Кардинал долго изучал её пытливым взглядом, лишенным обычной суровости, у него был вид человека, застигнутого врасплох. В конце концов он расхохотался так, что удивленно вскинули головы многочисленные кошки, любимицы Ришелье, коими был полон кабинет, — и смеялся долго, что, несомненно, было добрым знаком. — Мирей, Мирей! — еле выговорил Ришелье сквозь выступившие на глазах слезы. — Ну и шуточку же вы со мной сыграли! В хорошенькое положение я из-за вас попал! — Я? С вами? Я бы никогда не посмела, монсеньёр! — со смиренным видом запротестовала г-жа де Кавуа. — Неужели вы полагаете, что утрата ваших милостей не заставит человека облачиться в траур? Могу вас заверить, что обстоит как раз наоборот! И потом, вы-то уж никак не попали в смешное положение — о том, что произошло здесь, знаем только мы двое, а в моей деликатности вы можете быть уверены. Скорее уж это ваши приближенные выставили себя глупцами, поверив бестолочи Бувару и не удосужившись меня расспросить подробнее. — Разрази меня гром, вы правы, Мирей… — задумчиво произнес Ришелье. — Дело сделано, и отступать некуда… По его тону г-жа де Кавуа поняла, что окончательно выиграла дело, — кардинал, как всякий умный человек, уже вспомнил старую истину: чтобы вас не подняли на смех, следует первым рассмеяться над собой… и, конечно, над другими, попавшими в ту же ловушку. Старая детская загадка гласит, что темнее всего под пламенем свечи. Так и кардинал, игравший европейскими монархами, словно шахматными фигурками, при известии о том, что он оказался одурачен слабой женщиной, был достаточно мудр, чтобы не гневаться. |
