|
Наконец дверь приоткрылась — не распахнулась, а именно приоткрылась, и Антуан, как видно, распространявший подозрительное недоверие ко всему на свете и на родного брата, высунул в щель настороженную физиономию. Каюзаку этого вполне хватило. Он, вытянув ручищу, сграбастал qkscs за глотку и без малейшего усилия выдернул его наружу, будто пробку из бутылки. Прислонив к стене и надежно сомкнув на горле пальцы, тихо пообещал с исконно спартанским немногословием, самым что ни на есть грозным тоном: — Заорешь — совсем задушу. Понял? Если понял, кивни. Полузадушенный Антуан, издавая лишь слабые звуки наподобие мышиного писка или голоса совести у отъявленного подонка, торопливо закивал, багровея лицом от нехватки воздуха и выпучив глаза. Усмехнувшись, Каюзак чуть ослабил стальную хватку: — Ну-ка, глотни воздуха чуток… Англичанин, стало быть, в доме? — Ага… — просипел Антуан. — А хозяйка? — Тоже… — Кто мы, тебе ясно? Вопросов задавать не будешь? — Не буду… — его выпученные глаза остановились на красных плащах. — Чего уж тут… — Толковый парень, — одобрительно кивнул Каюзак. — Теперь слушай внимательно и запоминай хорошенько. Сейчас мы все вместе войдем в дом. Проведешь нас к хозяйке, и боже тебя упаси поднять шум — шпага для тебя слишком благородное оружие, я обойдусь чем попроще… — он выразительно поднес к носу пленного громадный кулак. — Уяснил? Усмиренный цербер отчаянно закивал. Каюзак напутствовал грозно-ласково: — Ну, смотри у меня, прохвост… Вперед, господа, дорога открыта! И они ворвались в прихожую, готовые к любым неожиданностям, каковых, впрочем, не последовало. Д'Артаньян, уже здесь бывавший, с уверенностью завсегдатая и близкого друга хозяйки дома — кто посмеет сказать, что это не так вопреки очевидным фактам?! — шагал впереди. Они очутились в той самой гостиной, где в тонкой перегородке гасконец сразу заметил проделанную им самим дырку, прислушались. Тишину нарушил шелест платья — и перед ними предстала Мари де Шеврез, вне себя от гнева. Иных женщин гнев делает некрасивыми, но герцогиня, порочная и очаровательная, была невероятно хороша даже сейчас: её бездонные глаза метали молнии, щеки раскраснелись, полуприкрытая кружевами грудь часто вздымалась, в общем, судя по её виду, она искренне жалела, что не способна испепелять взглядом, как та мифологическая ведьма, о которой д'Артаньян слышал краем уха от какого-то книжника в Тарбе, — помнится, имя у неё было испанское, Мендоза Горгулья, что ли… — И вы… — у неё не было слов. — И вы осмелились сюда явиться?! Шпион, предатель! — Ну, это спорный вопрос, герцогиня, — сказал гасконец в совершеннейшем присутствии духа, изящно поклонившись. — Предатель — это тот, кто предает своих… А что до «шпиона» — я, клянусь честью, вовсе и не собирался шпионить. Каюсь, я выдал себя за другого, но исключительно для того, чтобы провести с вами ночь, и, если память мне не изменяет, меня буквально за шиворот втянули в заговор, о котором я и не подозревал… Какое же тут шпионство? Прелестная Мари послала ему ещё один уничтожающий взгляд, но и сама уже успела понять, что это не производит особенного впечатления. |
