Бабушка смотрела на меня как на полоумную. А я тупо смотрела на экран. Выступала премьер-министр.

– Мне, как и всем вам, очень жаль, что в этом году празднование дня Большого Поворота проходит вот так… – Она развела руками, обводя студию. Оператор тут же высунулась из-за камеры и с улыбкой помахала ей в ответ.

– Я, увы, не на параде, а в тесной компании оператора Ирины, – попыталась пошутить премьер. – И других сотрудниц новостной команды, которым не повезло – у них не получилось в этот погожий день уехать за город.

За кадром раздался нестройный – настоящий – смех этих самых сотрудниц.

У нас никто не относится серьезно к своему статусу и собственной значимости: мы, слава богу, в этом вопросе не похожи на мужчин. Любим посмеяться над собой.

– Но мы по-прежнему все вместе, мы со своими семьями, с друзьями и близкими. И этим сегодняшний праздник не отличается от других! – улыбалась с экрана премьер-министр.

Едва слышный звук из коридора привлек мое внимание. Встревожил.

А с экрана премьер продолжала воодушевленно вещать:

– Наше общество еще раз демонстрирует, что оно готово сплоченно и ответственно встать плечом к плечу во имя ценностей, которые мы, женщины, ставим во главу угла. Поддержка, эмоциональное доверие, забота о мире вокруг нас, ответственность за других, близость. Сегодня самые уязвимые члены нашего общества – обладатели мужских хромосом – как никогда под угрозой. И мы, как сильные, осознаем свой долг и считаем…

Я на цыпочках пошла к двери. Тихо ее открыла. Валентины под дверью не было.

Бабушка сердито захлопнула крышку компьютера. Валентина стояла в другом конце коридора и говорила в телефон. Прикрывала ладонью рот. Ее напряженная спина, ее одеревеневшая шея сказали мне все. Не нужно было видеть ее бегающих – и одновременно счастливых – глаз, глаз доносчицы, чтобы догадаться об остальном. Обычный срок реагирования уличного патруля в Москве – одна минута сорок четыре секунды. Но, думаю, к нам едет не уличный патруль. Валентина явно звонила не в дежурную часть.

Я тихо метнулась в комнату.

– Бабушка, у меня есть минуты три. Помоги мне опять надеть химзащиту, ладно? Я тебе позвоню. Вот найду кролика и приду к тебе чай пить. Обещаю.

И, не дожидаясь ответа, выскочила в коридор.

А Томми, возможно, уже умирает. Слишком много метался. В том числе и за мной.

С мужчинами ведь вот какая, оказывается, петрушка. Он может быть злодеем или героем. Но если ты его любишь, то тебя все равно больше всего волнует ответ на вопрос: любит ли он меня?

Если бы я влюбилась во времена Большого Поворота, я бы, наверное, не заметила и Большого Поворота. Вот в чем штука.

И тем не менее – я ищу кролика. А не Томми. Не Мужчину Апреля.

На платформе я ориентировалась по знакам «вход для мужчин»: желтые стрелки подвели, куда надо. Мужской вагон тоже был желтым. И пустым. Я приложила Сашино удостоверение к контроллеру – пусть потом как-нибудь сам объясняет все полиции. Мало ли кто украл удостоверение, я же у Саши не одна: он сумеет доказать, что не выходил из квартиры. Не сомневаюсь, что он нарасхват у клиенток. Красивый, послушный, всегда в макияже, всегда готовый.

Я села у окна. Солнце мучило глаза. Отодвинулась в тень. Главное, не задремать в жарком костюме и не проехать станцию. Ехать-то всего ничего. Поезд-пуля отвечал своему названию. Название станции соответствовало ее функции: «Санаторий». Наша культура не любит лишних смыслов.

Я почему-то опять подумала о Саше. О его безволосой груди. Ультраправые радикалки убирают волосы на теле, как и мужчины-конкубины. Взыскуют ультраженственности, а обрящут – мужественность. К черту их, к черту.