— А? — хлопнул глазами Сергей, обводя взглядом товарищей, отвернувшихся во все стороны. — А, да, спасибо… конечно… Но и остальные тоже?

— Куда же их девать, — пожала плечами Любка, глядя, как Сергей пьет и передает кувшин Мирославу (Глеб сделал вид, что задремал). — Пойдете сегодня на дискотеку в парк?

— Пойдем! — оживился Мирослав, сунув кувшин Володьке (квас плеснул ему на коленки, и он удовлетворенно заурчал). Любка наградила его испепеляющим взглядом:

— Тебя кто звал?

— Заткнись ради Христа, ~ попросил Глеб, не открывая глаз.

— Придурки, — вздохнула Любка, отобрала у Петьки кувшин и спорхнула вниз крикнув: — Сергей, в восемь у входа в парк!

— Обязательно! — гаркнул Мирослав, опасно наклоняясь вниз. — Ой! — в лоб ему угодила галька, брошенная Любкой.

— Хватит дурковать, — Глеб сел. — Дочищаем и пошли мыться. Нам что, весь день на крыше куковать?

— Ку-ку, — согласился Серб, подхватывая щетку…

…В армии Югославии отец Мирослава, Драгутин, был инженером — и тут работал в станичном акционерно-кооперативном обществе инженером, а главное — дома устроил множество мелких приспособлений, облегчавших жизнь. Если честно, Глеб побаивался Драгутина Микича. Он был высокий, худой, словно опаленный огнем, молчаливый и суровый. Потерять дом, страну, двух детей, Знать, что жена больше никогда не сможет родить — это вам не шутки… Как-то Серб во время откровенного ночного разговора сказал, что мать пытали хорваты. Она осталась жива, ее даже спасли — но рожать детей Светлана Костовна Микич больше не могла. "Понимаешь, — шептал Серб тогда, — у них было трое. А остался я — один…" Глеб понимал, но Драгутин его все равно пугал даже сейчас, когда Глеб вырос. А вот душ был отличный. Воду в неё не надо было таскать ведрами или даже тянуть шланг от колонки — стоял ручной насос, система труб; поработал минут пять, и бак полный. Мальчишки потратили весь бак, накачали новый, и Мирослав, пробравшись к выходу, открыл вентиль на всю, после чего из душевой послышались вопли и угрозы…

…— Ты на дискотеку пойдешь? — спросил Глеба Сергей. Они пообедали и поджидали остальных на веранде летнего кафе, поедая мороженое. Глеб помотал головой: — Глебыч, брось. Я не виноват, что ей нравлюсь. Мне она — нет, девчонка и девчонка…

— Ну и дурак, — Глеб с досады вылизал чашечку под изумленным взглядом официантки. — Не пойду я на дискотеку, не хочу… — и, чтобы не обижать Сергея, сказал: — Правда — не хочу. Я в школу пойду, наш трудовик с ребятами планер заканчивают, а я не был ни разу… почти.

— Ну ладно… — Сергей пожал плечами. Он не увидел ничего странного в желании Глеба отправиться в школу в конце июня — там круглый год работали с дюжину кружков и секций, там же располагался штаб Отдельной Учебной Сотни, где постоянно кто-то отирался по делу и без дела. Функционировал молодежный театр, ансамбль казачьей песни и пляски, и вообще школа соперничала с Домом Культуры, располагавшимся в парке. Сергей это знал.

— Ну а на пруды ты пойдешь? Вон Серб и остальные идут.

— На пруды пойду, — кивнул Глеб. И, помедлив, осторожно спросил: — Бокс… ты не помнишь, что тебе снится?

— Нет, — Сергей покачал головой. — Я, наверное, ору во сне?

Глеб промолчал.

Планер еще не заканчивали, конечно. Расставив прямые крылья, он лежал посреди школьного двора, и возле него деловито суетился Анатолий Палыч, школьный трудовик, в окружении ватаги добровольных помощников.