Она ушла.

Монах еще два часа исповедовал обыкновенный люд, без рефлексий, а потом у себя, чаевничая, вспомнил актриску, подумал о том, что все в России потеряно невозвратно, что не восстановить русский народ! Избалован безверием и тупым безразличием к ближнему. Только о себе думает человек!.. Он сам когда то, будучи талантливым актером, разуверился в отношениях мужчины и женщины, объяснив себе, что ему, искреннему романтику и максималисту, нечего делать в семейных узах, наполненных страданиями и подлостью… От того и ходил он в духовниках почти всех питерских и московских актерок, пытаясь наставить их на семью – венец человеческой жизни, его предназначение!.. Или хотя бы боль облегчить…

– Вот в мусульманской семье все по другому, – покачал головой монах, случайно услышав по радио арабскую мелодию. – Разве у них там могут женщине прийти в голову такие мысли?

– Не могут! – ответил сам себе честно и грустно перекрестился.

Баран

Он родился раненым.

То ли роды были сложными, то ли у матери были какие то сомнения в целесообразности его появления, но с самого момента рождения на свет мальчик рос чрезвычайно обидчивым и нервным, будто без кожи к свету предоставился.

С пяти лет впадал в настоящие ярые истерики, пуская фонтаны слез, кричал, что никто его не любит, что никому не нужна его жизнь, и все такое в том же духе.

Тысячи истерик! Моря слез! Каскады обмороков!

В двенадцать лет он решил доказывать родителям, что теперь они ему не нужны. Так и заявлял:

– Не люблю никого! Никто мне не нужен! – по прежнему с фонтанами слез и завываниями. – Сам проживу у! Плевать на всех хоте ел!..

Пропадал из дома, прибиваясь к полублатным компаниям, его искали с милицией, возвращали домой, клянясь вместе с бабушками и дедушками, что все его любят, что для родителей нет никого дороже, чем он!..

– А а а!!!

Все больше рана в груди!

Но вскоре он перерос истерики внешние, тяжело мучился внутренне, как будто гирю на душе носил, становясь от самопоедания человеком с беззащитной психикой, чувствующим все на кончике иголки, куда как утонченнее, чем весь остальной мир. Во всяком случае, так казалось… Естественно, он поступил в творческий ВУЗ, где тотчас влюбился в девочку, которой не пришел еще срок любить кого либо, кроме родителей, Она мечтала о принце из какой то сказки и еще о чем то, самой непонятном. Так бывает, не дозрел еще предмет его обожания для любовного сбора.

Он посвящал ей недурные стихи, таскался за ней собачонкой, даже возле туалета дожидался… Над ним смеялись, юноша в ответ всех презирал и боялся. От неразделенной любви он все более истончался душевно и, наверное, как личность психопатическая, не наверное, а даже наверняка, покончил бы с собой… Но, о чудо! Пришла пора и – она влюбилась. И влюбилась в того, кто был рядом. То есть в него.

Они поженились, пожили месяц сладко, а потом он вдруг, к ужасу своему, открыл, что она мыслит полярно его представлениям о мире. То, что ему казалось белым, для нее было черным, то, что для него было столпом Добра, для нее очевидным Злом!

«Боже, что это?!.» – кричала его душа, захлебываясь.

Через восемь месяцев они развелись, но, к ужасу своему, любить он не перестал, наоборот, любовная мука в нем разрослась беспредельно. Издыхая, он ждал и жаждал конца болезни, а когда истощенный, но все еще мучимый страстью, решил вернуться к ней, чтобы попробовать понять ее Добро, подладиться под Него, оказалось, что она замужем…

И тогда он решил доказать ей всей своей жизнью, всем дыханием своим, что он не просто один из миллиарда плебеев, что он чего то стоит, что Добро его куда как добрее и что он – это Он с большой буквы.