Сравнивая свидетельства Ипатьевской и Лаврентьевской летописей с Новгородской Первой летописью, убеждаемся, что новгородский летописец сгладил острые углы и перенес вину с новгородцев на Всеволода, изобразив его инициатором смены князей на местном столе, но тут же проговорился, рассказав о том, как Святослав, «боявъся новгородьць», бежал «отаи в ноць».

Можно предположить, что новгородцы, не стерпев «злобы» и «насилья» Святослава, выпроводили его с бечестьем от себя. И Всеволод Ольгович не имел сил ни воспрепятствовать изгнанию брата, ни посадить вместо него на княжение своего сына. О каком тогда «вмешательстве в новгородские дела» великого князя киевского или «возрождении старой схемы взаимоотношений с великокняжеской властью» может идти речь? Надуманность подобных рассуждений очевидна. Столь же искусственным представляется тезис об «антикняжеской борьбе» новгородцев. Именно отсутствие князя в городе («и седеша бес князя 9 месяць») не устраивало население Новгорода, о чем узнаем из Ипатьевской летописи, где говорится о том, что новгородцы, «не стерпяче бес князя седети, и ни жито к ним не идяше ни отколе же, и послаша Гюргеви мужи своя, и пояша Ростислава Гюргевича, и посадиша Новгородьци с великою честью Новегороде…». Новгородцы, следовательно, боролись не против князей и княжеской власти вообще, а против конкретных правителей, которые по тем или иным обстоятельствам их не устраивали. Вот почему эту борьбу нельзя называть антикняжеской, как это нередко делает В. Л. Янин.

Ростислава Юрьевича новгородцы приняли вынужденно. Но едва они услышали, «яко… Святопълк идеть к ним съ всеми людьми их, и яша Ростислава, и въсадиша в епископль двор, седевъша 4 месяца. В то же лето (1142) въниде Святопълк Новугороду, 19 апреля; и пустиша Ростислава к отцю». Всеволод Ольгович, согласившись, наконец, дать новгородцам в князья Святополка, выбрал из двух зол меньшее: княжение в Новгороде своего шурина для него было предпочтительнее, чем княжение Ростислава — сына враждебного ему Юрия Долгорукого. А чем управлялись новгородцы, настаивая на приезде к ним Святополка? В. Л. Янин верно, на наш взгляд, уловил мотивы их поведения: «Наиболее желательным претендентом на новгородский стол, иными словами, претендентом, пользовавшимся наиболее сильной поддержкой в Новгороде, был родной брат изгнанного в 1136 г. Всеволода Святополк Мстиславич, преимуществом которого было его изгойство. В случае его избрания на новгородский стол он мог бы стать князем, независимым от Киева и сильного Суздаля». Приняв это наблюдение В. Л. Янина, подчеркнем, что оно как раз и опровергает мысль о «партийных» пружинах действия механизма смены князей в Новгороде, указывая на общие интересы новгородской общины как главный рычаг княжеских переворотов в волховской столице. В том же направлении ведут нас перемены в посадничестве, имевшие место на протяжении княжения Святополка Мстиславича.

После бегства Святослава Ольговича в 1141 г. из Новгорода и экзекуции, учиненной над Якуном Мирославичем, посадничество перешло к Судиле. Он был избран посадником в отсутствие князя. Отсюда В. Л. Янин сделал вывод: «До приглашения князя ему принадлежали обе власти — посадничья и княжеская». Думаем, это невозможно, поскольку для того, чтобы располагать княжеской властью, надо было принадлежать к княжескому роду. Точно так же, чтобы стать посадником, необходимо было принадлежать к боярству. Нельзя забывать об особенностях представлений о власти на Руси той поры, пронизанных архаическими воззрениями, свойственными древним обществам.