— Какой необыкновенный вид, — сказал бригадный генерал, потягивая вместе с Диллоном фруктовый пунш.

— «Солнце садится, изящно умирая», сказал бы поэт, — пробормотал Диллон.

Без умолку трещали цикады, во мраке ночи перекликались птицы. Встав, Фергюсон подошел к краю веранды.

— Боже мой, я и не подозревал, что вы, дружок, питаете склонность к поэзии.

Диллон закурил, над зажигалкой «зиппо» блеснул и погас огонек. Он усмехнулся.

— Сказать по правде, я самый настоящий литературный гений, бригадный генерал. Я играл Гамлета в Королевской академии. Я до сих пор помню большую часть текста этой роли. — Неожиданно изменив голос, он стал поразительно похож на Марлона Брандо. — «Я мог бы стать иным, претендовать на титул».

— Не пытайтесь разжалобить меня, Диллон, на данном этапе вашей жизни. Если жалеть о прошлом, ничего хорошего из этого не выйдет, потому что все равно изменить ничего не удастся. К тому же вы и так потратили слишком много времени зря на эти чертовы игры. Надеюсь, вы отдаете себе в этом отчет. Давайте будем жить сегодняшним днем. Главное, что заботит меня в настоящий момент, — это то, почему этот чертов Сантьяго так хорошо информирован.

— А меня, вы думаете, это вовсе не интересует?

Через вход, увенчанный аркой, в зале появился Сантьяго, за которым шел Альгаро. Оглядев сидящих на веранде, он увидел Диллона и Фергюсона и подошел к ним.

— Мистер Диллон? Я — Макс Сантьяго.

— Я знаю, кто вы, сеньор, — ответил Диллон на великолепном испанском языке.

Весь вид Сантьяго выражал удивление.

— Позвольте вас поздравить, сеньор, — ответил он на том же языке. — Такая беглость речи среди иностранцев встречается редко. — Повернувшись к Фергюсону, он добавил по-английски: — Очень рад видеть вас в Кэнил-бей, бригадный генерал. Желаю вам приятного аппетита, господа. — И он удалился в сопровождении Альгаро.

— Он знает, кто вы, и знает, кто я, — сказал Диллон.

— Я заметил. — Фергюсон встал. — Давайте примемся за еду, я чертовски голоден.

Качество обслуживания было сносным, еда — превосходной, и Фергюсон от души наслаждался трапезой. Вдвоем они выпили бутылку розового шампанского «Луи Редерер» и принялись за морских устриц, зажаренных в раковинах гребешков с красным стручковым перцем и в шафрановом соусе, за которыми последовали салат «Цезарь» и фазан, запеченный в сухарях. Фергюсон, заткнув салфетку за ворот сорочки, поглощал все с завидным аппетитом.

— По правде сказать, сынок, на самом деле я неприхотлив в еде, но разве можно удержаться при виде всего этого!

— Помню-помню — англичанин за границей?

— Вряд ли мне стоит говорить, что Фергюсон самая что ни на есть шотландская фамилия, Диллон. К тому же, как я вам уже говорил, моя мать — ирландка.

— Да, но Итон, Сэндхерстское военное училище, гвардейский гренадерский полк — все это странным образом сочетается в одном лице.

Фергюсон налил себе еще немного шампанского.

— Великолепный напиток. Прозрачный, как стеклышко. Как это необычно.

— Царь Николай сам его изобрел. Он говорил, что хочет, чтобы шампанское можно было видеть насквозь.

— Чрезвычайно интересно. Никогда об этом не слышал.

— Впрочем, это ему не помогло, большевики прикончили его.

— Я рад, что вы произнесли слово «прикончили», Диллон. Это значит, что вы не совсем конченый человек. Что поделывает наш друг Сантьяго?

— Обедает, сидя у выхода из сада у вас за спиной.