А еще через четверть часа тело младшего лейтенанта было погружено тремя ругающимися сержантами в «хмелеуборочную», вызванную неизвестным абонентом из телефона-автомата у ближайшей к месту происшествия станции метро.

— А скажи-ка мне, друг Толя, — Ларин обратился к своему коллеге, виновато хлопающему глазами, — какой иностранный язык ты изучал?

— В школе — английский, в техникуме — немецкий, — не понимая, куда клонит Андрей, отозвался Дукалис. — А что?

— А то, — зло заметил Ларин, — что «Rache» это не начало имени Рэчел, как думает этот Лейстрейд. Мне почему-то кажется, что «Rache» это по-немецки «месть». Может, возразишь, Толя?

— Да ты чего, Андрюха? — Дукалис уставился на Ларина. — Думаешь, это я его замочил?

— Я не думаю, а интересуюсь, что у вас произошло.

— Да ничего особенного, — потупился Дукалис, — этот козел побежал в подсобку, хотел через окно удрать… Ну я его и прихватил…

— Рукой — на удушающий захват, а разбитым носом, как фломастером, по стене, — перебил друга Андрей. Потом, заметив, что Толян скромно потупился, закончил: — Ты что, Димы Черкасова начитался? Решил по примеру Рокотова города зачищать и начал с Лондона? «Где махнет рукой, там — улица, где махнет другой — переулочек»?

— Да не убивал я хозяина! Он раскололся, сказал, что девицу человек Мориарти увел в гостиницу «Нор-тум-бер-ленд», — Дукалис с трудом выговорил название, — и я отпустил этого халдея, к вам вернулся… Подожди-ка, а ведь окно в подсобке было открыто! Надо местным операм подсказать, пусть пальцы откатают.

— Откатать не откатают, а переломать могут, — угрюмо отозвался Ларин. — Какой год на дворе, забыл? Наверняка про отпечатки здесь ничего не слышали, дактилоскопию не изобрели еще… Кстати, кто это орал, что он «нот стьюдент»?

Толян снова опустил голову и виновато похлопал глазами:

— Да я ничего… Ну, захожу в подсобку, говорю этому гаду: «Не беспокойся, бить буду аккуратно, но сильно. Ты понял, студент?» А он в ответ ка-ак заорет! Ну я и…

Ларин только обреченно вздохнул.

Последующий час, пока полицейские осматривали место происшествия, друзья обсуждали негодяйства, учиненные злобным Мориарти. Все единодушно пришли к выводу, что провокация с поездкой на рынок, похищением мисс Глюк, дракой и последующим убийством хозяина заведения была затеяна лидером «девонширских» с одной целью — подставить мистера Холмса и его новых друзей в надежде, что доблестная полиция арестует их по подозрению в совершении серии тяжких преступлений.

Оперативники и сыщик выдвинули правильную версию. Все обстояло примерно так, как они считали. Ошибочен был лишь мотив убийства — лидер «девонширских» заподозрил бедолагу в пособничестве Холмсу и потому немедленно расправился с хозяином заведения во избежание разоблачения. Единственное, что упустил из виду гениальный преступный ум Мориарти, так это наличие другого, не менее гениального ума инспектора Лейстрейда: полицейский так увлекся своей версией о несчастной любви лесбиянок, что у него даже тени сомнения о причастности кого-нибудь другого к убийству не возникло.

«It's my revenge. Terrible revenge!» — думал убийца, терпеливо ожидая в рыночной толпе, когда же полицейские, наконец, выведут закованных в наручники питерских оперативников…

— Тс-с-с! — Соловец прижал палец к губам и выразительно посмотрел на беспечного Казанову.