Господи, как обидно. Меня посадят в клетку на карантин, словно животное, заподозренное в бешенстве.

— Тогда зачем было приводить меня в чувство? Мы в самолете. Я слышу гул двигателей. Почему не подождать было, пока мы доберемся до места?

— Тебе нужно есть и пить, и я решил, что ты захочешь освежиться.

Я снова потянулась к повязке, и он опять меня остановил.

— Не снимай.

— Почему? Я и так знаю, что мы в самолете, а по облакам места не определю!

— Ты не знаешь, какой это самолет, — твердо возразил Кости. — Не знаешь марки, модели, типа — все это могло бы помочь тебя выследить. Это ненадолго, Котенок.

Совсем ненадолго, если он ошибся. А если прав, тогда на сколько?

— Пусть будет так. С чего начнем: кормление или помывка? Не знаю, открывать рот или снимать одежку?

Он ответил не сразу. Наконец выговорил:

— Прости.

— Это значит, ты собираешься мне врезать? От прошлого твоего извинения у меня вмятина на голове.

Я болтала, чтобы удержаться от слез при мысли, что сама позволила Грегору нас выследить.

— Тебе решать, и нет, я не собираюсь тебя бить.

Хотела бы я видеть его глаза. Они больше рассказали бы мне о его мыслях. Но я слышала только голос, а его Кости тщательно контролировал.

— Тогда проводи меня в ванную. Я сама чувствую, как воняю.

Я не помнила, сколько пробыла без сознания, но явно долго. Пузырь так и вопил, а во рту чувствовался налет. Очаровательно.

Он обхватил мои пальцы:

— Я покажу.

Чтобы не спотыкаться, пришлось держаться за Кости.

Я вымыла волосы в крошечной раковине. Интересно было проделывать это с зажмуренными глазами — повязку я потребовала снять. Кости остался стоять в дверях, поддерживал меня, когда требовалось. Судя по звукам, в самолете мы были не одни. Подглядывать никто не мог, но все же с открытой дверью я чувствовала себя неловко. Когда я закончила, Кости сунул мне в руки свежую одежду.

Потом меня кормили с ложечки. С каждым кусочком, имевшим вкус курицы, во мне нарастало отчаяние. Вот и конец равенству в наших отношениях. Сейчас от меня никакого толку. Кости вручил мне четыре капсулы, и я жадно проглотила их. Лучше уж вырубиться, чем так.

Не знаю, через какое время Кости меня разбудил, и все повторилось. Ощущение провалов и взлетов подсказало, что мы все еще в воздухе. Звук двигателей стал глуше. Я снова забросила в рот пилюли и запила их водой, на этот раз отказавшись кормиться с ложечки. С голоду не умру, главное — утолять жажду. Кости не спорил. Просто гладил меня по голове, пока таблетки не подействовали.

Последнее, что я услышала перед тем, как провалиться в темноту, было: «…приземляемся, Криспин». Кажется, это сказал Ниггер. А может, я уже спала.

11

Глаза открылись, приспосабливаясь к яркому освещению в комнате. Еще не проглотив знакомую на вкус кровь Кости, я осознала, что пью не из вены, а из стакана.

— Если бы мне каждый день пришлось пить кровь этой скотины, я бы с радостью заморила себя голодом!

О Боже Милосердный! Пусть это будет сон!

— Мама?

Она неодобрительно нахмурилась, поставив стакан на стоявший рядом столик.

— Ты опять похудела. Неужели это существо не может позаботиться о твоем питании?

Нет, не сон. Она во плоти.

— Что ты здесь делаешь? Где Кости?

Она вскинула ладонь:

— Ушел куда-то. Даже если бы я знала, сказать бы не могла. Понимаешь, чтобы тот, другой вампир не проведал. Должна заметить тебе, Кэтрин, у тебя отвратительный вкус на мужчин.

Иисус, Мария и Иосиф! Помогите хоть кто-нибудь!

— Нельзя ли пропустить обычную игру в «брось Кости»? Я не в том настроении.