Дуня еще не возвращалась, и он написал к ней письмо с приказом ехать скорее домой. "Макарий на носу, — писал он, — а мне желательно тебя на ярманку свозить и потешить по—прошлогоднему".
— Что ж теперь делать? — спрашивала Дуня Марью Ивановну.
— Не ехать, — ответила та.
— Как же можно? — возразила Дуня. — Ведь он будет ждать; а не дождется, приедет сам либо пришлет кого за мной...
— На ярманку, что ли, тебе хочется? — улыбнувшись, спросила Марья Ивановна.
— Что мне до ярманки? — презрительно молвила Дуня. — Чего там не видала? В лодке катанья али театра?..
— Так вот что, — сказала Марья Ивановна. — Пиши отцу, что тебе на ярманку не хочется, а желаешь ты до осени прогостить в Луповицах, а впрочем, мол, полагаюсь на всю твою волю. Поласковей пиши, так пиши, чтоб ему не вспало никакого подозренья. Я тоже напишу.
Как сказано, так и сделано. Марья Ивановна писала Марку Данилычу, что Дуне у Макарья будет скучно, что девушка она строгая, степенная, веселостей и развлечений не любит. Изо всего, дескать, видно, что она дочь благочестивого отца и выросла в истинно христианском доме.
Льстивые слова знатной барышни понравились надменному купчине. "Видите, Дарья Сергевна, — говорил он, — видите, как знатные господа, генеральские дети об нас отзываются! Спасибо Дунюшке, спасибо голубушке, что так заслужила у господ Луповицких!" Он согласился оставить Дуню у Луповицких до сентября. Дарья Сергевна была тем недовольна. Расплакалась даже.
А плакала она при Марке Данилыче, такие слова приговаривая:
— Погубят ее! С толку собьют, сердечную!.. Ее ли дело с господами водиться? Не пристанет она к ним, никогда с ними не сравняется... Глядят свысока на нее: "ты, дескать, глупа ворона, залетела в высоки хоромы". А есть господа молодые — тут до греха недалеко... Им нипочем, а ей век горевать.
— Закаркала!.. — резким голосом, сурово вскликнул Марко Данилыч. — Чем бы радоваться, что Дунюшка со знатными людьми в компании, она невесть что плетет. Я на Марью Ивановну в полной надежде, не допустит она Дуню ни до чего худого, да и Дуня не такая, чтоб на дурные дела идти.
— Дай бог, чтобы было по—вашему, Марко Данилыч, — с тоской и рыданьями отвечала Дарья Сергевна. — А все— таки заботно, все—таки опасливо мне за нее. Во сне ее то и дело вижу да все таково нехорошо: либо разодетую, разубранную в шелках, в бархатах, в жемчугах да в золоте, либо мстится мне, что пляшет она с каким—то барином, а не то вижу всю в цветах каких—то диковинных... Не к добру такие сны, Марко Данилыч. |