|
.. т... тебе. В это время вошел лекарь. Обращаясь к больному, сказал он: — Ну, вот и с дочкой увиделись. Теперь надо успокоиться, не то, пожалуй, утомитесь, и тогда вам хуже будет. Заснуть извольте—ка. А вы, Авдотья Марковна, со мной пожалуйте. Сосните хорошенько, Марко Данилыч, успокойтесь. Дочка приехала в добром здоровье, теперь нет вам ни тревоги, ни заботы из—за нее. Будьте спокойнее духом — это зам полезно. Прощайте, до свиданья. Завтра навещу; смотрите же, будьте у меня молодцом. Лекарь с Дуней вышел из комнаты больного, и Марко Данилыч тотчас же сомкнул глаза и вскоре заснул крепким сном. По уходе лекаря все сели вокруг чайного стола. Немножко успокоенная, но еще вполне не понимавшая опасности, в какой был отец, грустная, печальная, Дуня рассказала о своем с ним свиданье. Дошла речь и до сундука. — Он много раз на него мне указывал,— возьми, Патап Максимыч,— однако ж я без законной наследницы, без вас то есть, Авдотья Марковна, на это не отважился. Злых людей на свете не перечтешь — мало ль чего наплести могут. Пожалуй, скажут, что я тут попользовался. Полицию да подьячих призывать не хотелось бы. Поэтому и поджидал я вас, Авдотья Марковна, чтобы вскрыть сундук на ваших глазах. Там, говорят, у вашего батюшки и деньги и векселя положены. Надо все привести в известность. Завтра, а не то послезавтра покончим это. — Что ж? Я готова, потому что знаю теперь волю тятенькину,— ответила Дуня. — И прекрасно,— молвил Патап Максимыч.— Так мы завтра же вскроем. — Как вам угодно, а я всегда готова,— ответила Дуня.— Только уж сделайте милость, устройте, сколько можно, наши дела. Ведь я ничего в них не понимаю и сделать ничего не умею. А кроме вас, у меня нет никого, кто бы помог. — Будьте спокойны, что могу, то сделаю,— сказал Патап Максимыч.— А теперь вот о чем хочу спросить я вас: от слова не сделается, а все—таки... сами вы видели Марка Данилыча... Вон и лекарь говорит и по всем замечаниям выходит, что не жилец он на свете. Надо бы вам хорошенько подумать, как делами распорядиться. — Ах, что вы говорите, Патап Максимыч!— вскликнула Дуня.— Бог милостив, тятенька встанет, будет совсем здоров. Зачем же прежде времени об этом говорить? И горько заплакала. — Конечно, у бога милостей много,— сказал Патап Максимыч,— и во власти его чудеса творить. Но мы по—человечески рассуждаем. Наперед надо все обдумать и к новой жизни приготовиться. Дуня молчала. Аграфена Петровна сказала Патапу Максимычу: — Не видишь разве, тятенька, что Дуня ничего не может теперь придумать... Лучше эти разговоры отложить до другого времени. — Откладывать нельзя,— сказал Патап Максимыч.— Долго мне здесь гостить невозможно — свои дела есть. Наезжать когда дня на два, когда на три могу, но подолгу проживать мне нельзя. Поэтому надо теперь же решить, как вести дела Авдотье Марковне. Продолжать их, как было при Марке Данилыче, нельзя — нужны люди, а где их возьмешь? На улице не сыщешь, на базаре не купишь. Надо людей верных и знающих, как дело вести. Ежели и при Марке Данилыче Корней с Фадеевым все по сторонам тащили да рабочих обирали, что же будет, как Авдотья Марковна сама в дела вступит,— облупят ее, ровно липочку. |
