|
— В прошлом году во все время, что, помнишь, с нами в одной гостинице жил, он ни слова не вымолвил, и я тоже... Ты знаешь. И вдруг уехал к Фленушке. Чего ни вытерпела, чего ни перенесла я в ту пору... Но и тебе даже ни слова о том не промолвила, а с кем же с другим было мне говорить... Растерзалась тогда вся душа моя. И, рыдая, опустилась в объятья подруги. Утишились рыданья, и Дуня продолжала исповедь: — Хотела его совсем позабыть, как будто никогда его и не видывала. Противен он стал мне, возненавидела я его всей душой... Злоба во мне разгоралась... Без содроганья, кажется, я убила бы его... Начались со мной припадки, особливо по ночам. Никто не замечал их, никто не знал про них, никому я не говорила, даже тебе ни слова не сказала... А сердце кипело огнем... В Оку думала броситься, зарезать себя думала... Тут появилась Марья Ивановна. Доброй такой она мне показалась, задушевной, участливой... Не уезжай он перед тем, не наругайся надо мной, не бывать бы мне близкой с Марьей Ивановной!.. А может быть, он и не виноват, может, не заметил моей склонности, думал о другой — не знаю, ничего не знаю... Такова уж судьба моя!.. Ну, указала мне Марья Ивановна на книги, и стала я за ними проводить и дни и ночи... Подготовляла она меня, а весной совсем с пути сбила... Ввела меня в корабль, и я не только его,— тятеньку даже забыла, Дарью Сергеевну, всех, всех... А как теперь, со слов отца Прохора, поняла, не я была нужна им, а тятенькин капитал... Мы, дескать, ее опозорим, ей не за кого будет замуж идти, поневоле у нас останется, и рано ли, поздно ли, достатки ее будут у нас в руках... Дуня замолчала. — Ты, Дунюшка, обо всем об этом еще дорогой мне рассказывала. Об нем—то почему же не скажешь ничего? — сказала Аграфена Петровна.— Думала ль хоть когда—нибудь о нем? Вспоминала ли? — Да, с той поры, как стала сомневаться в правоте той веры,— тихо промолвила Дуня.— И тут стал чудиться мне его голос, нежный такой и жалобный, а после и сам всем обличьем начал мерещиться мне. Стоит, бывало, ровно живой... — Что ж, пугалась ты? — спросила Аграфена Петровна. — Нет, каждый раз, бывало, как увижу его, радостно и весело станет на душе,— отвечала Дуня.— А потом вдруг нахлынет тоска со всего света вольного, и заноет сердце, кровью обливаючись. И каждый раз после того долго бывала я как сама не в себе. На уме мутится, мысли путаются. — А теперь что? — спросила Аграфена Петровна. — Как убежала, больше он не казался, и голоса не стало слышно,— отвечала Дуня.— Зато тоски вдвое прибыло. Как вспомню про него да подумаю, так и захочется хоть минутку посмотреть на него. — Может, и увидишь,— улыбаясь, сказала Аграфена Петровна.— Теперь он ведь в здешних местах, был на ярманке, и мы с ним видались чуть не каждый день. Только у него и разговоров, что про тебя, и в Вихореве тоже. Просто сказать, сохнет по тебе, ни на миг не выходишь ты из его дум. Страшными клятвами теперь клянет он себя, что уехал за Волгу, не простившись с тобой. "Этим, говорит, я всю жизнь свою загубил, сам себя счастья лишил". Плачет даже, сердечный. — Ну, уж и плачет? — с недоверьем и с тем вместе с довольной улыбкой промолвила Дуня. |
