|
— А что было да прошло, про то совсем, видно, позабыла? — с хитрой улыбкой спросила Аграфена Петровна. — К чему вспоминать?..— со вздохом промолвила Дуня.— Про меня ведь и думать забыли. — А если нет? — возразила Аграфена Петровна. — Груня, богом тебя прошу, не поминай! — вскрикнула Дуня.— Что тебе за охота? — Выслушай меня,— прервала ее Аграфена Петровна.— Точно, в прошлом году с ярманки уехал он за Волгу, и то правда, что поехал он в Комаровский скит к Фленушке. Дошли до него тогда слухи, что она закурила, к водочке пристрастилась, так хотел ее уговорить, перестала бы пить, если не хочет вконец погубить себя. Прожил он в Комарове меньше недели. Ни у матери Манефы, ни у матери Таисеи не останавливался, а с Фленушкой виделся всего только раз. И на другой день после ихнего свидания она приняла постриг. Матушка Манефа при всей обители благословила ее быть на игуменстве, и теперь все у нее в руках, а матушка на покое живет и редко входит в обительские дела... Только что постриглась Фленушка, Петр Степаныч уехал в Казань — дело там у него с дядей было насчет капитала, и он в Казани что—то очень долго прожил. Получил, что ему следовало, а получивши, за Волгу к нам приезжал, до тятеньки Патапа Максимыча в те поры у него было какое—то дело. Жил у него в Осиповке, оттуда и к нам в Вихорево приезжал, с неделю, коли не больше, прогостил у нас. По старой памяти заезжал и в Комаров и опять—таки ни в коей обители не пристал, а где—то у сирот. Приходил и в обитель, однако Фленушка с ним и в разговор не вступила, сказала, слышь, слова два, да тем и кончила. — Да к чему это ты, Груня, мне все рассказываешь? — сказала Дуня.— Ездил он в Комаров, не ездил,— мне—то какое дело? И какое еще время нашла говорить об этом! — Какое время? — спросила Аграфена Петровна. — Как какое?— возразила Дуня.— Тятенька при смерти, а она со своими рассказами про Самоквасова. И на память—то ему, думаю, никогда я не приходила. — То—то и есть, что с ума никогда не сходишь... Боится только он тебя. Страшно ему на глаза к тебе показаться, совестно, значит,— сказала Аграфена Петровна.— Ты—то вспоминала ль о нем хоть изредка? Водилась с этой Марьей Ивановной, наслушалась фармазонских бредней и несбыточных затей, убедили тебя, что законные браки богу не угодны, а угодны только духовные, на какие покушался приезжий с Арарата — как бишь его, Денисов, что ли... От их внушений противным казался тебе человек, что готов за тебя хоть сейчас и в огонь и в воду идти... Так, что ли? А он—то, сердечный, гостивши в Вихореве, так тосковал и убивался, вспоминая тебя... Скажи по душе, сущую правду скажи, хоть разок приходил ли он тебе на разум? — Да... приходил... в последнее время...— чуть слышно промолвила Дуня. — Скажи, не утай, что было тогда у тебя на душе? — спросила Аграфена Петровна, вставши с постели и и подсев к лежавшей Дуне. — Вспоминала я про него,— почти вовсе неслышным голосом ответила Дуня крепко обнимавшей ее Аграфене Петровне.— В прошлом году во все время, что, помнишь, с нами в одной гостинице жил, он ни слова не вымолвил, и я тоже. |
