|
— Ну, уж и плачет? — с недоверьем и с тем вместе с довольной улыбкой промолвила Дуня. — Сколько раз у меня в каморке на ярманке плакивал,— сказала Аграфена Петровна.— А, бывало, молвишь ему, что он тебе по мыслям пришелся, вздохнет, бывало, таково глубоко, да и скажет тоскливо: "Как посмею я к ней на глаза показаться? Моя доля, говорит, помереть с тоски. Порешу, руки наложу на себя — уж лучше один конец, чем всю жизнь в тоске да в печалях изжить". Вот его речи... Однако заговорились мы с тобой, скоро уж полночь. Давай—ка спать,— прибавила Аграфена Петровна, уходя на свою постель.— Покойной мочи, приятного сна! Желаю во сне его увидать. Легли и замолчали. Но не успели заснуть, как в доме послышались беготня и громкие клики. Кто—то из женщин тихонько отворил дверь в Дунину спальню. — Авдотья Марковна, и вы, матушка Аграфена Петровна,— осторожным шепотом сказала вошедшая женщина.— Пожалуйте! Марку Данилычу что—то неладно. Мигом и Дуня и Груня набросили на себя попавшиеся под руку платья и побежали к больному. Они услыхали в прихожей необычайный шум: кто—то хриплым голосом бранился, а Патап Максимыч громко приказывал. — Сейчас в полицию его, разбойника, да руки—то хорошенько скрутите. А ты беги скорей за лекарем, спит, так разбудили бы. Когда Дуня вбежала к отцу, он лежал недвижим. Помутившиеся глаза тоже были недвижны, здоровая до тех пор рука омертвела. С громким воплем ринулась к нему растерявшаяся Дуня и обхватила его обеими руками. Марко Данилыч уж холодел, и только легкий хрип в горле еще показывал, что последний остаток жизни сохранялся еще в нем. Мало—помалу и хрип затих. Пришел лекарь, пощупал пульс, пощупал сердце — и, отойдя от постели, сказал: — Кончено! Дуню без чувств вынесли из комнаты. Патап Максимыч вынул из—под подушки ключи от денежного сундука, отнес их к Дуне, но она была без памяти. Он передал их Аграфене Петровне. ГЛАВА ВТОРАЯ Вечером в день приезда Дуни, когда все разошлись по местам, комнатная прислуга пошла в кухню ужинать. Разбитной Матрене с начала болезни Марка Данилыча было велено ложиться у дверей его спальни, и она исправно исполняла этот приказ, но теперь не утерпела и тоже в кухню пошла побалясничать с глухой Степановной, порасспросить ее про чужую сторону и "про людей неведомых". Пошла, да и заболталась, а наружные двери хозяйских покоев остались незапертыми. Заболталась Матрена со Степановной, и прочие все засиделись на кухне, слушая рассказы ездившей в такую даль старушки. Окна кухни выходили на улицу. Заслушавшиеся россказней Степановны не заметили, что кто—то, подойдя к окну, долго рассматривал каждого из сидевших и, кажется, считал их. Потом, подойдя к воротам, перелез через забор и отпер калитку. Собаки залаяли было на него, но он поманил их к себе, приласкал, и псы, узнав своего человека, разбежались по конурам. Осторожно взобрался он на крыльцо, поднялся в верхний ярус дома и вошел в хозяйские комнаты, зная, что там все спят, потому что нигде, кроме комнаты больного, огня не горело. Знакомым ходом прошел он к Марко Данилычу. |
