|
— Схожу—ка я теперь к городничему да потолкую с ним о найме дома на год. Да вряд ли он согласится на такое короткое время,— дело же ведь не его, а казенное. — Так вовсе не отдавать,— быстро промолвила Дуня.— Караульщиков можно нанять. Герасима Силыча попросить, не согласится ли он пожить здесь до дяди. — Хорошо,— молвил Чапурин, но все—таки пошел к городничему. * * * Только что вышел он из Дуниной комнаты, вошла Аграфена Петровна. — С приезда не удавалось еще мне поговорить с тобой с глазу на глаз,— сказала она Дуне.— Все кто—нибудь помешает: либо тятенька Патап Максимыч, либо Герасим Силыч, либо Дарья Сергевна, а не то ребятишки мои снуют по всем горницам и к тебе забегают. — Что ж? Пусть их побегают, здесь просторно играть им,— молвила Дуня. И, зорко поглядевши в глаза приятельнице, сказала: — По глазам вижу, Груня, что хочется тебе что—то сказать мне. К добру али к худу будут речи твои? — Каково почтешь,— ответила Аграфена Петровна, тоже улыбаясь.— По—моему, кажется бы, к добру, а впрочем, как рассудишь. — Что ж такое? — немного смутившись, спросила Дуня. Догадывалась она, о чем хочет вести с ней речь приятельница. — Два раза виделась я с ним у Колышкиных,— сказала Аграфена Петровна.— Как за Волгу отсюда ехали да вот теперь, сюда едучи. С дядей он покончил, двести тысяч чистоганом с него выправил, в Казани жить не хочет, а в Нижнем присматривает домик и думает тут на хозяйство сесть. — Что ж он? — вся потупившись, спросила Дуня. — Ничего. Жив, здоров,— отвечала Аграфена Петровна.— Про тебя вспоминал. Ни слова Дуня. — Тоже тоскует, как и тогда у нас в Вихореве,— немного помолчав, сказала Аграфена Петровна.— Тоскует, плачет; смертная ему охота хоть бы глазком поглядеть на ту, что с ума его свела, не знает только, как подступиться... Боится. — Так и сказал? — чуть слышно промолвила Дуня. — Так и сказал,— ответила Аграфена Петровна.— Терзается, убивается, даже рыдает навзрыд. "Один, говорит, свет, одна услада мне в жизни была, и ту по глупости своей потерял". В последний раз, как мы виделись, волосы даже рвал на себе... Да скажи ты мне, Дуня, по истинной правде, не бывало ль прежде у вас с ним разговоров о том, что ты ему по душе пришлась? Не сказывал ли он тебе про свои намеренья? — Нет,— ответила Дуня,— ни он мне, ни я ему словечка о том не сказала. Он не заговаривал, так как же я—то могла говорить? Мое дело девичье. Тогда же была я такая еще, что путем и не понимала своих чувств. А когда узнала, что уехал он к Фленушке, закипело мое сердце, все во мне замерло, но я все—таки затаила в себе чувства, никому виду не подала, тебе даже не сказала, что у меня сталось на сердце... А тут эта Марья Ивановна подвернулась. Хитрая она — сразу обо всем догадалась. Лукавыми словами завлекла она меня в ихнюю веру, и я была рада. У них вечное девичество в закон поставляется, думать про мужчин даже запрещается, а я была тогда им так много обижена, так ненавидела его, всякого зла и несчастья желала ему, оттого больше и предалась душою фармазонской вере. |
