Я пыталась представить себе, каково видеть это тело в первый раз, со стороны, и находить его привлекательным. Я прищурилась, повернула голову вбок, но так и не поняла, соблазнительно я выгляжу или нет. Наверное, рано или поздно такое случается со всеми супружескими парами: за долгие годы воспитания детей и тяжкого труда превращаешься в ходячую мебель, которую замечают, только когда она ломается. Потому другие — я имею в виду другие люди — кажутся более притягательными. Я попыталась вспомнить, как мы с Клайвом впервые увидели друг друга, так сказать, без прикрас, но, как это ни забавно, не смогла. Зато я помнила наш первый секс. В первой квартире Клайва в Клапаме. Все подробности впечатались в мою память: пьеса, которую мы перед этим посмотрели, меню ресторана, куда мы потом зашли. Я помнила даже, во что была одета, как он раздевал меня, но воспоминания об ощущении новизны исчезли бесследно.

До встречи с Клайвом у меня был только один серьезный роман. По крайней мере серьезный для меня. С фотографом Джоном Джонсом. Сейчас он знаменитость. Его публикуют в «Харпер» и «Вог».

Он готовил серию снимков для рекламы лака для ногтей, я позировала ему — так все и случилось. Когда я поняла, что дело идет к сексу, то пришла в замешательство и страшно разнервничалась. И потому просто не сопротивлялась. Не знаю, насколько возбудился мой партнер, но мне хватило одной мысли о близости с ним.

Внезапно я будто очнулась и поняла, что стою голая посреди комнаты при включенном свете. Шторы раздвинуты.

Окна открыты. Я метнулась к окну, чтобы задернуть шторы, но остановилась на полпути. Даже если за мной подглядывают — ну и что? Что в этом плохого? Минуту я постояла на месте. В комнату залетал горячий ветер. Я была готова продать душу за прохладный ветерок. Боясь задохнуться при закрытом окне, я пошла на компромисс: выключила свет. В конце концов, это почти одно и то же.

Я улеглась в постель поверх одеяла. Даже под тонкой простыней мне было бы мучительно жарко. Я коснулась груди и лба — на них опять выступил пот. Пальцы пробежали вниз по животу, между ног. Там было тепло и влажно. Осторожно прикасаясь к себе, я смотрела в потолок. Каково это — впервые узнать, что за тобой наблюдают? Что значит быть желанной? Внушать страсть? Знать, что на тебя смотрят и тебя хотят?

— Ты просто хочешь от нас отделаться, — буркнул он.

В последнее время он не говорил — только ворчал и бубнил. От этого мне казалось, что я глохну.

— Джош, в прошлом году тебе понравилось в лагере. Гарри жалеет, что вы пробудете там так мало.

— То Гарри.

— Только не притворяйся, что будешь скучать по мне, — поддразнила я.

Он уставился на меня. У Джоша огромные темно-карие глаза, он мастерски умеет придавать лицу укоризненное выражение и становится похожим на обиженного ослика. Мне вдруг бросилось в глаза, что он стал костлявым и бледным: ключицы выпирали под кожей, запястья можно было обхватить двумя пальцами. А когда он снял рубашку, чтобы переодеться в чистое, я увидела, что его проступающие ребра похожи на две лестницы, приставленные к худенькому телу с двух сторон.

— Тебе не мешает побыть на свежем воздухе, а твою комнату — как следует проветрить. Почему ты никогда не открываешь окна?

Он не ответил, устремив унылый взгляд вдаль, на улицу за окном. Чтобы разбудить его, мне пришлось резко хлопнуть в ладоши.

— Джош, мне не до разговоров! Через час отцу везти вас в аэропорт.

— У тебя вечно нет времени.

— Я не собираюсь ссориться с тобой перед отъездом. Он обернулся:

— Почему у тебя нет настоящей работы?

— Куда ты сунул дезодорант? Работа у меня есть.