— Печенье будете, Линн?

— Нет, спасибо.

Еще пара минут. Я разгладила страницу на кухонном столе.

«На прошлой неделе в доме стоимостью более 800 тысяч фунтов в Примроуз-Хилл была найдена мертвой мать троих детей. Полиция сообщила, что труп 38-летней Дженнифер Хинтлшем обнаружили 3 августа. Предположительно в дом проник грабитель. „Это трагедия, — сказал старший инспектор Стюарт Линкс, который приступил к расследованию. — Тех, кому что-нибудь известно, прошу обращаться в полицейский участок Стреттон-Грин“».

И все. Я читала и перечитывала заметку, словно высасывая из нее информацию. Никакого упоминания о письмах. Опять попыталась убедить себя, что мы с няней не поняли друг друга. Но истина неизменно всплывала на поверхность, я даже чувствовала ее привкус — сухой, металлический. Лина сама все рассказала. Я ее ни о чем не расспрашивала. И полицейских тоже.

Я взяла кружки с чаем, но левая рука невольно дрогнула. Кипяток выплеснулся на руку. Пришлось поставить кружки и долить одну из них. Одну я отнесла Линн, потом вернулась за второй и песочным печеньем для себя. Сидя рядом с Линн, я украдкой посматривала на нее. Почему ее приставили ко мне? Потому что предыдущую женщину она не знала, или наоборот? А если ей случалось вот так же сидеть рядом с Дженнифер Хинтлшем, пить чай, притворяться ее подругой, уверять, что ей ничто не угрожает? Я глотнула чаю. Слишком горячий, он обжег мне язык, я закашлялась. Печенье я макала уголком в чай и откусывала понемногу. Наконец я решилась завести разговор.

— И все-таки я не понимаю... — задумчиво начала я. — Я получила всего одно письмо, а меня охраняют круглые сутки. Неужели за каждым, кто получает письма с угрозами, по пятам ходят полицейские?

Линн смутилась. А может, показалось. Прежнюю невозмутимость Линн теперь я тоже считала притворством.

— Я просто выполняю приказ, — сказала она.

— И если кто-нибудь ворвется в дом и нападет на меня, вы меня защитите? — с улыбкой спросила я. — Иначе зачем вы здесь?

— Сюда никто не ворвется, — ответила Линн, и я возненавидела ее так, как никогда и никого в жизни. Мне хотелось наброситься на нее и в кровь расцарапать лицо. Чьи чувства она оберегала? Ненависть вскоре утихла, превратилась в тупую боль. Я поспешно глотнула чаю. Мне требовалось время, чтобы собраться с мыслями. Позвонил Зак. Я объяснила, что у меня мигрень.

— Мигрень? — переспросил он. — Откуда ты знаешь?

— Все симптомы совпадают. Пойду прилягу.

И я ушла в спальню. Стала вспоминать все, что случилось за последние несколько дней, которые пролетели так незаметно. Это было все равно что собирать по дому потерянные вещи. Я находила одну, разглядывала ее и начинала искать другую. Чаще всего мне вспоминался Камерон. Вот он сидит в углу и почти жадно смотрит на меня. Раздевает меня, как хрупкую драгоценность. Нежно, бесконечно ласково гладит по голове. Прижимается щекой к моей груди. Как это он сказал? «Я должен быть честным с тобой», кажется. Честным.

Вечером мы с Линн сходили за рыбой и чипсами. Я вяло жевала, потягивала пиво и молчала. Линн то и дело поглядывала на меня. Что-то заподозрила? В постель я легла рано, еще не стемнело. Лежала и прислушивалась к уличному шуму. В Кэмдене начиналась субботняя ночь. Я продолжала размышлять, и чем больше думала, тем сильнее опасалась, что мысли подточат меня изнутри, как вода подтачивает фундамент дома. Наконец я уснула и увидела непонятный, обрывочный сон.

Проснувшись, я, как обычно, сразу забыла его. Я напрочь забывала сны и только радовалась этому: в глубине души я не хотела их помнить. Звонил телефон. Я выползла из-под одеяла и взяла трубку. Камерон зашептал:

— У меня одна минута.