Майло опустил глаза и закусил нижнюю губу, как и Ханна.

– Прости, папа. Я искал больше «деревьев» и зашел слишком далеко. Меня нашла бабушка Розамонд. Она сказала, что у нее есть сюрприз.

Он поднял липкий шарик теста для печенья и раздавил его между пальцами.

– Смотри! Печенье с крошкой из арахисового масла!

– Здорово, сынок, но пора идти домой.

– Это было бы так обидно, – сокрушенно проговорила Розамонд. – Мы только начали.

Ее голос звучал нарочито весело. Красные губы расплылись в улыбке. Это смущало. Разве она не должна горевать? Разве она не должна рыдать?

После Ханны Ноа так и делал.

– Да, папа. Мы должны закончить сначала. Мы только что поставили первую партию в духовку.

У Ноа пересохло во рту. Было трудно глотать.

– Твоя мама хочет, чтобы ты вернулся домой.

Улыбка Розамонд оставалась неподвижной.

– Я уверена, что Ханна понимает, как сильно дети нуждаются в своих бабушках, верно, Майло?

– Верно, – хихикнул Майло.

– Детям так же нужны их родители. Правда, Ноа? Это так ужасно, когда ребенок теряет родителя. Действительно, просто душераздирающе.

– Да, – отозвался Ноа.

Розамонд не сводила глаз с его лица. Она отчерпнула ложку теста для печенья на противень и слепила из него идеально круглый шарик.

– Но, когда родители теряют ребенка. О, это боль, которую невозможно измерить. Это непостижимая утрата.

– Я тоже любил Джулиана, Розамонд, – с трудом выговорил Ноа. – Я...

– С подобной болью я никогда не сталкивалась, – продолжала Розамонд, словно не слыша его. – Потерять двоих детей... своих единственных наследников... свою надежду, свое будущее.

Майло перевел взгляд с Розамонд на Ноа, и чуть нахмурился. Взрослые говорили о вещах, которых он не понимал.

Он не знал, что Джулиан умер. Ноа не мог заставить себя произнести эти слова вслух. Майло не знал ни о Гэвине Пайке, ни обо всем остальном.

Розамонд сцепила пальцы на столешнице.

– Вряд ли мать когда нибудь смирится с этим? Или отец?

– Я... я думаю, нет.

– Как хорошо, что мы согласны. Я тоже так не думаю.

Ноа сглотнул. Он ожидал слез. Даже ярости. Но эта жесткость, это опасное спокойствие обескураживали его больше, чем что либо другое.

– Мне очень жаль, Розамонд. Если мы можем что нибудь сделать для тебя...

– Я уверена, что Ханна никогда не смирилась бы. Я знаю, что и ты бы не стал. Надеюсь, ты никогда не доживешь до этого дня, Ноа. Я правда не желаю тебе такого.

На мгновение Ноа лишился дара речи. Он чувствовал слабость в ногах. Он смотрел на Розамонд и отчаянно пытался не видеть Гэвина Пайка. Старался не слышать обвинения Бишопа, звенящие в его ушах.

Он не мог объяснить страх, впивающийся когтями в его разум. Он не мог избавиться от ужаса, проникавшего в каждую частичку его существа.

– Несчастные случаи нередко происходят, Розамонд, – сказал он. – Несчастные случаи. Никто не виноват...

– Нет такой вещи, как несчастный случай, – отрезала Розамонд. Ее голос превратился в лед. От него по позвоночнику Ноа пробежали мурашки. – На каждое действие найдется свое противодействие. Это физика, не так ли, Майло?

Майло закончил ряд шариков из теста. Он провел пальцем по ложке и сунул ее в рот.

– Закон Ньютона.

– Его третий закон, если быть точным.

Обычно Ноа не разрешал Майло есть сырое тесто для печенья. Но сейчас сальмонелла волновала его меньше всего. В доме вдруг стало слишком жарко.