– Я... слишком поздно вернулась. Прости.

– Но ты была не здесь, правда?

– А ты не знаешь? Он пожал плечами.

– Не знаю. В какую‑то минуту ты здесь, а в следующую – нет тебя. Мне было одиноко.

Она ответила не сразу, так как его откровенность невольно произвела на нее впечатление:

– Я дошла до главной площади.

Если перевод разговора в другую плоскость и смутил его, вида он, разумеется, не подал. Он состроил гримасу:

– До главной площади? Это далеко.

– Ага.

– Почему ты меня не разбудила?

– Ты устал. А мне хотелось побыть одной. Мне надо было подумать.

– Ясно. О возвращении домой?

– Что‑то вроде этого.

Пальцем он очертил контур ее лица.

– Так вот чем ты занималась! Упражнялась в одиночных оргазмах на будущее?

Она выдержала его взгляд.

– Не обольщайся, – сказала она, но без особой язвительности.

Он рассмеялся.

– Знаешь, я буду скучать по тебе, Анна, – негромко сказал он. А потом: – Поняла, да?

– Ничего, выдержишь, – сказала она. Казалось, он обиделся. И выглядело это довольно убедительно.

– А как ты отнесешься к тому, что я подумываю открыть в Лондоне офис? – Он сделал паузу. – И если это произойдет, мне придется приехать и прожить там с полгода, чтобы все наладить?

Она передернула плечами.

– Думаю, меня больше всего интересует, где вы с женой поселитесь в Лондоне.

Он улыбнулся:

– Боюсь, она не англофилка. Она останется дома.

Анна кивнула. И перед ней возникла Софи Вагнер, сидящая возле телефона в своей манхэттенской квартире, торопящая время в ожидании звонка, а все звонки не от него.

– Почему в Лондоне? – сказала она. – Почему не в Нью‑Йорке?

Он нахмурился.

– Нью‑Йорке? Почему ты вдруг подумала о Нью‑Йорке?

Она пожала плечами.

– Не знаю. Считала, что там большие возможности для торговли изобразительным искусством.

Он помолчал.

– Не для меня. Так что бы ты сказала? В смысле – если это произойдет? Смогу я в таком случае познакомиться с твоей дочерью?

– Не знаю, Сэмюел. Мне надо это обдумать.

– Понятно. – Он слегка кивнул. – Ну, строго говоря, это еще неточно – пока что мне просто идея в голову пришла.

Где‑то за окном вдруг защебетали две певчие птахи, опрометчивый шаг в стране, где уже не одну сотню лет господствует эпикурейское представление о том, что чем птичка меньше, тем она вкуснее. А может, и они разбирались в часах и потому выбрали это время, что знали: бравые итальянские охотники еще долго будут нежиться в постели и не пробудилось в них еще желание вышибить из птичек мозги, чтобы жарить крохотные тушки, насаживая их на рашпиль в супермаркете.

Какое редкое и ценное благо точно знать, когда за тобой охотятся, а когда ты в безопасности!

– А сейчас мне надо выспаться, – сказала она, чмокнув его в губы. – Час‑другой поспать.

Он кивнул, но не шевельнулся, по‑прежнему продолжая глядеть вниз, на нее. Она закрыла глаза, а когда через несколько секунд открыла их, он все еще смотрел. Она улыбнулась.

– Ты ничего?

– Ничего, ничего. Прекрасно. Просто думал, что еще надо сделать. Ты спи. Я разбужу тебя, когда надо будет уезжать.

– Ты что, встать хочешь? – Она сама не понимала, чувствует ли огорчение или радость.

– Я выспался и думаю, мне не заснуть. А ты давай, действуй. В нашем распоряжении целый день. Можно не торопиться.

– А что ты будешь делать? – спросила она, глядя, как он влезает в брюки, натягивает свитер, и ощущая, как все эти движения почему‑то вызывают в ней невыносимую горечь; так бывает, когда перестает действовать укол морфия и человека вновь охватывает острая боль от открытой кровоточащей раны.