По лестнице он опять, должно быть, поднялся почти бесшумно – она услышала лишь стук в дверь, деликатный, почти робкий. Так стучат слуги в гостинице, проверяя, в номере ли постоялец и можно ли перестелить постель. Она вскочила и быстро обвела глазами комнату в поисках предмета, который можно было бы использовать в качестве оружия. Но ни настольной лампы, ни какой‑либо статуэтки под рукой не было.

– Проголодались? – Приглушенный дверью голос казался почти радушным. – Если вы отойдете от двери, я принесу вам поесть.

Но стоило ей услышать его голос, как спокойствие, ростки которого она так заботливо в себе пестовала, покинуло ее. Ей захотелось кинуться на дверь, ломиться в нее, бить в нее кулаками, выкрикивая ему в лицо страшные оскорбления – так кричит полоумная жена, которую муж держит под замком на чердаке. И в то же время она отдавала себе отчет в том, что ярость не доведет ее до добра. Необходимо не терять над собой контроль, правильно ориентироваться в пространстве в прямом и переносном смысле.

Если не огнем, то льдом.

– Я отказываюсь от какой бы то ни было пищи до тех пор, пока вы не выпустите меня отсюда, – сказала она, сама удивившись холодной вескости своего тона. – Понятно?

Ответом ей было молчание – долгая безмолвная пауза, а потом послышалось, как шаги его удаляются по коридору. Сокрушенная его уходом, Анна храбрилась, притворяясь, что все не так плохо. Первая схватка – но я осталась жива. Ему не запугать меня. Что же дальше? Не захочет же он морить меня голодом. Это было бы бессмысленно. Надо только подождать, когда он придет во второй раз. Тут уж я не растеряюсь, сердито думала она, буду во всеоружии, это уж точно.

С рождением Лили Анна привыкла к определенным ограничениям – не все места были ей доступны, не всякий успех по плечу, для многого у нее не оказывалось ни времени, ни кругозора. Вообще‑то не такая уж это была потеря. Раньше она уже начинала разочаровываться в себе и в жизни, так как неумолимое наступление во всех областях эры феминизма требовало от нее быть лучше и храбрее, чем она была в действительности, толкало вперед, не позволяя останавливаться на достигнутом и насладиться им. Но с появлением Лили все переменилось. Факт рождения у нее дочери был сам по себе чудом, что избавляло Анну от тяги утвердиться в мире, подчиняя его себе. Она почувствовала чуть ли не облегчение от того, что ничто больше не толкало ее вперед и бешеный гон окончен. Теперь она все больше убеждалась в том, что не в состоянии и дальше ценой огромных усилий пробиваться и делать карьеру. Но ничто не вечно под луной, и примерно год назад ее качнуло в другую сторону. Она постепенно начала осознавать, что Лили вот‑вот исполнится семь, скоро начнется ее школьная жизнь. Она уже умеет читать и вечерами иногда предпочитает делать это сама, а не требовать, чтобы мама ей читала или рассказывала. У нее появились подруги, с которыми она проводила вечера, в чьих домах иногда оставалась на ночь – тщательно отобранные девочки, хихикавшие и закрывавшие перед твоим носом дверь, когда ты пыталась вклиниться в игру. Конечно, если что‑нибудь не задавалось, если она заболевала или случалось что‑нибудь, вызывавшее слезы или разочарования, в Лили обнаруживался ребенок, но постепенная, подспудная метаморфоза с ней все‑таки происходила. Анна начала задумываться о будущем, когда Лили подрастет.

Эти размышления омрачала легкая тень: ее смущало, что станет с ней самой, когда дочь ее будет самостоятельна и материнство перестанет определять ее жизнь. Мир тоже не стоял на месте, как не стояли на месте ее друзья и коллеги. У Пола появился Майкл, а Стелла... даже и у нее теперь был . Рене. Ей не нужен был мужчина (по крайней мере, она не думала, что он ей нужен), но это не означало, что она всю жизнь собирается провести в одиночестве. Она пробовала опять заняться работой, стала сама писать и предлагать темы, вместо того чтобы брать то, что дают.