Потому и ты тут как тут?

Угу.

–Значит, если б эта картина в церкви была кисти Боттони – так, кажется его фамилия? – и ты мог бы ее заполучить, сколько бы она стоила? Я хочу сказать, окупилась бы она тебе?

Он пожал плечами.

– Ей‑богу, не знаю. Этим периодом я не занимаюсь, но если прикинуть: итальянский художник второго ряда... вещь необычная... если пустить в открытую продажу и с толком выбрать коллекционера... то, может быть, удастся выручить тысяч двести–триста.

– А тебе из них сколько перепадет?

– Зависит от того, сколько пришлось бы потрудиться. Можно было бы взять процентов двадцать. Правда, цена зависит от того, кто покупает и насколько он заинтересован в покупке. Как я уже говорил, церковь в продажах не заинтересована. А в данном случае и продавать‑то нечего. Сомневаюсь, чтобы этот псевдо‑Боттони на рынке имел успех.

– И все же неплохо бы им наладить охрану. Кто угодно может войти в церковь и уйти потом, неся это под мышкой.

Он улыбнулся.

– Наверно, охрана там поставлена лучше, чем кажется. Во всяком случае, я не стал бы переоценивать шансы того, кто попробует пронести что‑либо под носом у этого старика со слезящимися глазами. Ну так как? Экспертные услуги – занятие более интересное, нежели преподавание?

Она засмеялась.

– Не знаю. В финансовом отношении – во всяком случае. Как ты думаешь, сколько нам ехать до города? – быстро задала она вопрос, желая переключить разговор на другую тему и не попасться на лжи. Если бы в тот первый их вечер в баре она могла предвидеть последующее, неужели она бы не соврала как‑нибудь похитрее? А если сейчас признаться, что он скажет? Несомненно, это зависит от того, как это скажет она. Нет, об этом еще рано думать.

Бибиена, когда они въехали в нее, казалось, крепко зажмурилась от солнца – жалюзи на окнах и магазинных витринах были спущены, а на главной площади в буквальном смысле не было ни души.

В отеле она сразу же прошла в номер, оставив его регистрироваться у портье. Поездка оказалась длительнее, чем они рассчитывали, и так как предыдущую ночь они почти не спали, то чувствовали крайнее утомление. Она хотела сразу же связаться с Лондоном, но телефон в номере еще не был подключен, а когда его подключили, лондонский номер был занят. Быстро сбросив с себя одежду, она поспешила под душ.

В окне ванной виднелся кусок колокольни на фоне фаянсовой небесной синевы. Я хотела бы проспать неделю, подумала она. Наверное, я так устала, что даже секса не хочу. Когда она вернулась в комнату, то застала его лежащим на кровати прямо в одежде и с закрытыми глазами. Завернувшись в полотенце, она поискала свою дорожную сумку. Сумки не было. Возле шкафа стояли вещи – его портфель, его сумка с самым необходимым – и то и другое одинаково изящные и безличные, а рядом – большой, старомодного, даже викторианского вида саквояж тончайшей итальянской кожи, мягкий, элегантный, жутко дорогой – такого рода вещь хорошо смотрится на верхней палубе «Титаника». В саквояже что‑то было. Сев перед ним на корточки, она покрутила замок. Тот открылся. Внутри лежала ее старая сумка.

– Ну? Как тебе? – послышалось с кровати; глаз он по‑прежнему не открывал.

Она подняла на него взгляд.

– Откуда он взялся?

– Из Флоренции. Из магазина, хорошо мне известного. Это ручная работа. Я собирался переложить в него твои вещи, но, знаешь, подумал, что тебе это может не понравиться.