– Наверное, Герман хочет выпить, – высказал свежее предположение Моррисон. Рей пожала плечами:

– Его к палубе не прибивали. Пусть пойдет и нальет.

Моррисон закурил сигарету и обратился к Руису:

– Давай лучше решим, что с ними делать ночью, чтобы не стоять по очереди на вахте. Как ты думаешь, их лучше связать или запереть в одной из отдельных кают?

– После полуночи внизу очень душно, – ответил Руис. – Почему бы нам не перевезти их на остров? Им оттуда не убежать без плота.

– Прекрасная мысль. Лейтенант, произвожу тебя в капитаны.

Рей поболтала кубиками льда в стакане и, надувшись, изрекла:

– По-вашему, выходит, я должна отправляться на этот вшивый остров и спать там на голой земле? Тогда мне сначала надо еще выпить.

– Конечно, крошка куколка, сколько угодно.

– Кроме того, что я могу сделать такой горе мускулов? Может, опасаешься, что я уложу тебя на обе лопатки?

Моррисон усмехнулся:

– По зрелом размышлении мы готовы пересмотреть свое решение. Наша яхта к вашим услугам. Давай выпьем.

– Командор, открой еще бутылочку, и мы нарушим общественный порядок громкой музыкой. По этому радио можно поймать мамбу?

Руис встал и спросил у Ингрема:

– Ты готов отправиться?

– Да, – ответил тот и обратился к Рей:

– Вы твердо решили остаться?

Она, помолчав, словно тщательно обдумывая заданный вопрос, ответила:

– С вашего разрешения, Герман. А вы отправляйтесь и проверьте, как идут дела на островке, и, если там все замечательно, черкните мне записку.

Моррисон развел руками:

– Похоже, ты проиграл, Ингрем.

– Кажется, так, – согласился Ингрем, – во всяком случае, так это можно понять. Рей улыбнулась Моррисону:

– Не обращай внимания на капитана Ингрема. Он вечно говорит что-нибудь глубокомысленное, настоящий философ, это значит – не прост.

Капитан коротко кивнул Руису:

– Отправляемся.

Он взялся за весла, а Руис сидел на корме с кольтом в руке. Смеркалось, прилив убывал, достигнув наивысшей точки. Песчаная коса темнела низкой грядой, помеченная бледным отсветом от ящиков, сложенных Моррисоном на ее южном конце. Оба молчали, пока плот не оказался над мелями за протокой. Ингрем спрыгнул в воду. Руис передвинулся и взялся за весла:

– Буэнас ночас. Спокойной ночи.

– Буэнас ночас, – ответил Ингрем.

Плот отплыл в сгущающуюся тьму, а он побрел к берегу, на секунду остановился у штабелей, прислушиваясь к ничем не нарушаемой тишине и вдыхая чистый соленый запах ночи и одиночества. Затем едва заметная волна – это все, что осталось от могучего водяного вала, опавшего на сотнях милях мелей и баров, – набежала на песок и со слабым всплеском затихла где-то в темноте, как бьющаяся на крючке барракуда. У каждого есть то, без чего невозможно прожить. Для него это море в тропиках. Даже за тысячу жизней оно не надоест ему.

У его ног лежала бутылка с водой. Он поднял ее и увидел, что она еще наполовину полна. Ингрем попытался сосчитать, сколько у него осталось сигар, сожалея, что не подумал о том, чтобы взять побольше из своего чемодана на яхте. Но, перебрав пальцами в портсигаре, обнаружил, что там целых три штуки. Этого должно хватить. Он закурил одну и сел на песок, прислонившись к ящикам.

Может, стоит взобраться на борт ночью, когда они заснут? Плавать он умел хорошо, но вот подняться на палубу – это совсем другое дело.